В разводе. Тост за бывшего! - Анна Томченко

— Ты всё это говоришь для того, чтобы сейчас просто проверить меня.

— Я всё это говорю, Олеж, для того, чтобы ты понял: тётя тебе одолжение сделала, поиграла с тобой в твоей песочнице. А сейчас она возвращается в свою. Читай между строк — возвращается к мужу.

* * *

В которой всё плохо.

Я вылетела из ресторана. И бедный кучер-извозчик — я чертыхнулась сама про себя, потому что меня сегодня то на Ахматову тянуло, то на Достоевского — соскочил с кареты и приглашающе распахнул дверь. Но я качнула подбородком в сторону и двинулась вниз по улице. Слёзы были такие горячие, жгучие, что я с трудом добежала до поворота дома.

Дерьмово всё.

К Яше я не собиралась возвращаться. Не ради красивой картинки, не ради функции жены, не ради переосмысления Яшей всего.

Я его люблю, я не отрицаю это. Я не могу взять и выбросить всё, что у меня было с моим мужем. Но я его никогда не приму. Ни после такого.

От любви, которую я так и не смогла убить, мне временами было очень больно. Сейчас будет вдвойне больнее, потому что на моём жизненном пути встретился такой человек, как Новиков. Человек-праздник, человек-сказка, человек-подарок. Для женщины на десять годков помладше меня и на двадцать потупее он был бы золотой жилой. Особенно с теми чувствами, которые он испытывал. А для меня это было бы сейчас что-то похожее на то, что я со временем изговнякаю ему жизнь.

Он не сможет находиться в моём мире со своим уставом.

Мы слишком одинаковые с ним для того, чтобы быть вместе.

И я, наверное, где-то себя утешала, говоря о том, что маленький он для меня.

Может, не маленький, я просто узнать это побоялась.

Потому что подумалось, что я только сильнее себя втолкну в эту любовь. Я не могла с ним быть, потому что это изначально отношения, обречённые на горе, на печаль. Новиков должен был остаться в моих воспоминаниях как приятное питерское приключение. Я бы переболела через полгода, вспоминала бы с лаской о том, что у нас с ним было. Но сейчас, когда он отчаянно старался занять место возле меня...

Мне, наверное, ещё было очень страшно, что он не Яша. Это Яшу я знала как облупленного, и то он умудрился меня предать. Это Яше я ставила горчишники и за руку вела его к своему подологу, потому что Яша так любил старые туфли, что у него ноготь на большом пальце левой ноги врос, и палец этот распух, а он стеснялся сам пойти к какому-нибудь незнакомому врачу.

— Что я, баба, ходить на педикюры?

Это Яшу я знала как облупленного — каждый сантиметр его тела, каждую реакцию его тела я выучила.

И то он меня предал.

А здесь — незнакомый, сильный, смелый, дерзкий. Я побоялась Новикова. Я в него влюблена. Я побоялась, что если я его полюблю, его предательство станет последним гвоздём в крышку моего гроба. Как бы я не рассказывала о том, что да, всё будет нормально — ничего нормально не будет. Я обожглась, я испугалась. Меня променяли на суррогат на двадцать лет моложе. И Новиков, скорее всего, через десять лет поступит точно так же. Потому что у него в окружении молодые девочки. И он будет продолжать это всё видеть. Кто-то может сказать, что мне надо было почувствовать себя богиней в компании его друзей.

Да нет, я просто уже понимала, что эти отношения точно так же приведут к тому же, что случилось в Питере.

Я вызвала такси с Революционной. Села в машину и отчаянно старалась держать морду кирпичом.

Ведь шоу должно продолжаться, милая пташка!

Шоу должно продолжаться.

Улыбайся, сияй.

Никто на этом спектакле не должен понять, что вены вскрыть хочется от того, что любовь по ним бежит горячая, опьяняющая и дурманящая.

Улыбайся, пташка!

Никто не должен знать, что тебе безумно страшно и тяжело. Никто не должен даже задуматься, будто бы ты можешь испытывать такое.

Улыбайся!

Я улыбалась.

С натянутой улыбкой готовила ужин, осторожно расспрашивала у Леры, как ей новая машина. Марк сидел и бурчал о том, что в Москве отец подобрал несколько огроменных квартир, хотя он не понимает, зачем они ему.

Я на всё это мило улыбалась, взмахивала руками, была той самой приятной матушкой целого семейства.

Я звонила маме и ласково щебетала о том, что бабуля опять отжигает.

Я звонила бабуле и соглашалась на то, что в выходные я приеду и буду аккомпанировать ей за воскресным обедом.

Даже когда я вытащила из аквариума Кешу, я тоже улыбалась.

Говорила своей черепахе о том, что жаль, он не лягушка. Может быть, если бы я его поцеловала, он бы превратился в прекрасного принца с гарантией на то, что никогда больше не будет больно. Кеша смотрел на меня, медленно затягивая веком зрачок. Кеше было наплевать. Иннокентий — у нас такое создание, что ему плевать по факту на всё, кроме своего капустного листа.

Я улыбалась утром, глядя на своих котяток, которых ругать сил нет и притопить страшно — жалко же.

Я улыбалась, когда встретилась с заказчицей, которая просила обязательно пригласить нескольких звёзд. Я говорила, что да, мы со всем справимся, да, у нас есть контракты с этими людьми, да, это не первое сотрудничество.

Улыбка намертво приросла к моим губам.

Только по ночам я отдирала её, растирая эти самые губы растворителем, чтобы от клея не жгло. И ложилась в постель с пустым взглядом, ноющим сердцем, пульсирующей болью где-то между рёбрами, отдающейся болезным эхом в груди.

Я ходила, улыбалась всему миру.

Да, черт возьми, даже когда Яша в очередной раз приехал со мной поговорить о том, что Марку он квартиры выбрал, я улыбалась.

— Ты сама бы посмотрела, может быть, получше варианты предложишь?

Я сидела, как дура, и улыбалась.

Яков не выдержал.

— Ты чего?

— В смысле, ты о чём? — произнесла я, опуская глаза к монитору.

— Чего у тебя происходит? — Остановился напротив моего стола Яша и тяжело задышал.

— Ничего. Квартиру вот Марку выбираем. Или что, ты хочешь, чтобы мы выбрали