Без права на отказ авторитету - Ася Любич

напиваюсь, хотя всегда клялась себе, что не повторю мамины худшие годы, когда она губила свою красоту этим отвратительным напитком. Чувство безысходности сжирает меня изнутри. Я так долго шла к успеху, так долго закрывала глаза на темные делишки мужа, прекрасно зная, для чего он все это делает. А теперь они коснулись и меня. Теперь я сама должна войти на алтарь своего успеха и принести в жертву гордость, честь, самоуважение ради будущего.

Сама не знаю, но оказываюсь у Лидки Вершининой. Когда-то она тоже была актрисой, и мы подружились, а теперь она счастливая мать троих детей с лишними тридцатью килограммами.

— Алька, что случилось? — она затаскивает меня в квартиру, отпаивает своим фирменным ромашковым чаем. — Хочешь, постелю тебе здесь?

Мотаю головой, роняя ее на стол и проливая шикарный чай. Никогда не чувствовала себя такой опустошенной. А что будет после? Как вообще становятся проститутками? Что должно толкнуть женщину сделать собственное тело товаром?

Заплетающимся языком, но я рассказываю Лиде подробности своей проблемы. Детально. Во всех красках. Так, словно собираюсь пойти как минимум на убийство. Убийство своей гордости, уважения к самой себе. Я подтвержу статистику и стану актрисой-шлюхой, пусть и очень дорогой.

— Аль, ты ведь и без этого театра найдешь работу. И про Глеба я давно тебе говорю… Он тебя использует.

— Ты не понимаешь, Лид. Его могут посадить. Кто меня тогда возьмет? Да меня тупо ни в один театр не возьмут, как неблагонадежную. И что тогда делать? Реально на панель идти? Я ведь больше ничего не умею!

— Тогда хватит ныть! — забирает она у меня бокал, который сама же и налила. — Тогда, может, тебе просто сыграть очередную роль? Это просто роль, ведь далеко не все они тебе нравятся. Помнишь, как ты играла Каренину у нас в молодежном центре? Ненавидела эту героиню за слабость, но играла. Но зато как играла, Аль. Ведь именно в этой роли в тебя влюбился Глеб. Теперь тебе просто снова нужно переступить через не могу. И тут ведь на кону кое-что получше гастролей в районный центр.

Качаю головой, роняя слезы, вспоминаю все роли, что ненавидела, поэтому смогла отыграть их лучше всего. Потому что ненависть позволяет выдать такой уровень игры, что никогда не получишь в позитивном настроении.

Протягиваю руку, трогая пальцы Лиды. Она улыбается.

— Что бы я без тебя делала. Ты всегда умела привести меня в чувство.

— А вообще, если бы ты к этому времени родила, ни один Бауэр на тебя бы не позарился.

— Возможно, — смотрю на ее Костика в детском креслице. Даже стыдно за то, как я себя тут веду. И как муж Лидки терпит такую подругу. Он у нее композитор, частенько уходит в себя, но ее вроде как все устраивает. — Тогда это будет моя лучшая роль, про которую я потом забуду.

— Зато Бауэр не забудет никогда.

— А его фантазии меня не касаются, он подпишет все необходимые бумаги, прежде чем я дам ему посмотреть на себя.

— Это правильно. Ты справишься, ты сильная. Только как ты потом с Глебом жить будешь?

— А что с ним не так? Он сам… Это его затея.

— Да я понимаю. Но как бы он потом…

— Что?

— Ну не знаю… Не отвернулся от тебя. Мужчины собственники, не все готовы принять женскую измену.

Глава 11

— Это не будет изменой. Это будет ролью. А к партнерам по сцене он меня никогда не ревновал.

— Ну дай-то Бог… Кстати, хочу покрестить Костика, будешь крестной?

— Конечно. Я бы обиделась, не предложи ты мне это, — сжимаю ее руку, и мы улыбаемся друг другу.

Я возвращаюсь домой, когда уже темнеет.

В квартире тихо. Глеб ещё в театре, репетирует без главной героини. Я не включаю свет. Скидываю туфли прямо в прихожей, одну за другой, и иду в ванную, держась за стену.

Из зеркала на меня смотрит чужая женщина. Тушь растеклась под глазами, помада съедена, на щеке след от Лидкиного стола. Я долго смываю всё это. Тоник, молочко, снова тоник. Тру кожу ватным диском, пока она не начинает гореть, как на сцене, когда леди Макбет оттирает кровь. Только пятно не сходит. Оно не на лице.

Снимаю репетиционное платье и надеваю старую растянутую футболку, ещё из общаги. В ней я всегда чувствовала себя той, прежней Алькой, которой нечего было терять.

На кухне нахожу початую бутылку вина. Мне уже хватит, я это знаю. Но наливаю полный бокал и сажусь на подоконник. Внизу горят фонари, ползут машины, кто-то выгуливает собаку. Обычный вечер. У всех.

Я пью маленькими глотками и пытаюсь представить себе это. Его руки. Его голос у самого уха. Как он будет смотреть, когда я начну раздеваться. Как я буду улыбаться. Внутри всё сжимается в тугой ком, и я делаю ещё глоток, чтобы его протолкнуть.

Это просто роль. Лидка права. Это просто роль.

Тогда почему мне так страшно?

Хлопает входная дверь. Шаги, тяжёлые, быстрые. Глеб зажигает свет, и я жмурюсь, как застигнутая врасплох.

— И куда ты сбежала? Как репетировать без главной героини? — Он видит бокал, бутылку, меня на подоконнике. — Прекрасно. Просто прекрасно. Весь театр на ушах, а она пьёт.

Я молчу.

— Аля. Я с тобой разговариваю.

Молчу. Смотрю на фонари. Если я открою рот, то либо закричу, либо заплачу, и неизвестно, что хуже.

— У нас неделя! — Он подходит ближе. — Неделя, ты понимаешь? Что я скажу людям завтра? Что я скажу Алексею Петровичу? Что моя жена слишком гордая? Ответь мне хоть что-нибудь!

Я молчу.

И тогда он смахивает со стены фотографию. Ту самую, в рамке, с нашей первой московской премьеры: я в дешёвом прокатном платье, он в чужом смокинге, и мы оба смеёмся так, будто весь мир уже наш. Стекло разлетается по паркету с таким звоном, что я вздрагиваю всем телом.

Мы смотрим на неё оба. Наши смеющиеся лица под сеткой трещин.