Куда ты денешься? - Натаэль Зика
Сердце кольнуло.
Таймер в углу экрана отсчитывал минуты — двенадцать, пятнадцать, семнадцать. Жена стояла под дождём, дрожала, вжимая голову в плечи, потом наклонилась, подхватила сумку и побрела к зданию. Почти двадцать минут она ждала его под этим ливнем, замёрзшая, растерянная, пока он сбрасывал пар, а потом разбирался с ДТП и помощником полпреда.
В один момент, когда картинка поплыла и рассыпалась на полосы, Герман заметил, как Алёна подносит руку к уху. Изображение прыгало, и он не мог разобрать наверняка, но противная и липкая мысль уже заползла в голову: значит, у неё всё-таки был второй сотовый, о котором он ничего не знал? Или она поправляет волосы?
Герман сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, но он тут же задавил это чувство, не дав ему разрастись, и потребовал у охранника перемотать вперёд.
Сгорбившись и обхватив себя руками, Алёна стояла под козырьком сбоку от входа, и Герман негодовал: почему она не зайдёт внутрь, зачем продолжает мёрзнуть на ветру?
А потом экран моргнул, и видео пропало, залитое рябью серых полос.
— В дождь всегда так, — лениво пояснил дежурный, ковыряя в зубах. — Глючит.
Монитор мигнул, и изображение вернулось — снова смазанное, нерезкое, будто смотришь сквозь мутное стекло.
Герман увидел, как к Алёне подошла какая-то фигура — расплывчатое пятно, в котором невозможно было разобрать ни лица, ни одежды. Незнакомец сделал какое-то движение — кажется, накинул на плечи жены нечто тёмное, похожее на пальто. И Алёна вместе с ним отправилась к краю кадра, туда, где виднелся свет автомобильных фар.
Картина опять задвоилась, рассыпалась на полосы, но, по иронии судьбы, яркая, глянцевая, сине-жёлтая сумка видна была отлично.
В этот миг в очередной раз экран залило серой рябью.
— Чёрт, — выругался Герман, стукнув кулаком по столу.
— Глючит, — равнодушно повторил охранник. — Дождь.
Когда изображение вернулось, на нём уже не было ни машины, ни Алёны.
— Твою мать! Давай ещё раз.
Мужик поставил запись с начала. Герман вглядывался до рези в глазах, до боли, но дождь и дрянная техника не оставляли шансов. Лица разобрать было невозможно, как и номер автомобиля.
— А есть ещё камеры? — спросил Мейер, не отрывая взгляда от монитора. — Может, хоть на них что-то можно разобрать?
Дежурный пожал плечами:
— Есть, у касс и в зале ожидания. Но раз твоя баба внутрь не входила, они тебе не помогут. Ещё на въезде стоит камера, только из-за погоды она тоже наверняка глючит.
— Покажи ту, что на въезде, — попросил Герман. — Примерно это же время.
Тот недовольно вздохнул, и Мейер понятливо выложил ещё одну купюру. Охранник неуловимым жестом смёл деньги со стола и переключил запись.
Экран моргнул, и на несколько секунд картинка неожиданно прояснилась: дорога, мокрый асфальт, блестящий под тусклыми фонарями, и тёмный силуэт въезжающего на парковку автомобиля.
Герман понял, что это точно не отечественный автопром, а что-то дорогое, но из-за полос, дождя и дешёвой техники ни марку, ни тем более номер разобрать не удалось. Он замер, впившись взглядом в монитор, надеясь, что изображение прояснится, но картинка снова поплыла, рассыпаясь на серые полосы и пятна.
Когда рябь наконец улеглась, он увидел только зад той же иномарки, которая уже выезжала с парковки и скрывалась за поворотом — ни номера, ни водителя, ни даже марки, только красные огни, мигнувшие на прощание.
Дежурный зевнул, потянулся и бросил:
— Ну вот, видишь? Твоей бабы тут нет. Вызвала знакомого, и он её увёз — въехал на парковку и почти сразу выехал.
Он стиснул зубы от злости на самого себя — зачем вообще потащил её в Славноград? В столице на каждом углу камеры, каждый квадратный метр под колпаком. Мигом бы вычислил и машину, и владельца, и куда она укатила. А здесь, в этой дыре, даром что рядом с Москвой, нет ни нормального сервиса, ни приличной охраны. Деревня деревней! Но ведь он потому и выбрал это место, чтобы урок для жены не попал на камеры! На прошлой неделе он как раз присматривал здесь земельный участок. От столицы в двух шагах, а тишина, чистый воздух, спокойно. Самое милое дело — растить в таком месте детей. А заодно — удобное место для воспитательного процесса. Ни камер, ни лишних глаз. В Москве каждая улица просматривается, и любой инцидент — от мелкой ссоры до серьёзного нарушения — мог привлечь внимание полиции. А уж если бы запись с его участием попала в сеть, по номеру машины и его лицу быстро выяснили бы, кто он и чем занимается. Не хватало ему ещё светиться в новостях или объясняться с правоохранителями из-за брошенной под дождём полураздетой Алёны! А теперь чего уж локти кусать…
— Теперь вижу, — ответил Герман, поднимаясь. — Спасибо.
— Да не за что, — охранник пожал плечами, пряча деньги в карман. — Ты, мужик, не кипишись. Сбежала — так тебе же легче. На хрена тебе такая, что от мужа в ночь уматывает да ещё с левым кавалером? Считай, легко отделался.
Мейер ничего не ответил и, не оглядываясь, вышел на улицу. Дождь снова вцепился в лицо, заструился за шиворот, но он не замечал ничего, потому что в голове билась только одна мысль, навязчивая и колючая, как заноза: Алёна сама села в ту машину.
И это меняло всё.
«Я — рогоносец, — проползло в мыслях жгучее и невыносимое осознание. — Все эти «задерживаюсь на работе», «не надо меня забирать, ты устал, я прекрасно доеду на метро», все поездки на якобы курсы повышения квалификации и вечерние смены, которые она так часто подхватывала — чем они были на самом деле? С кем где она проводила эти часы?»
Герман так сжал челюсти, что заныли зубы.
А он ещё переживал! Волновался, метался по парковке, орал в темноту, вымаливая у дождя, чтобы с ней ничего не случилось…
Машина завелась с пол-оборота, и он вдавил педаль в пол, вылетая с парковки так, что шины взвизгнули на мокром асфальте. Светофоры, повороты, встречные фары — всё слилось в одно сплошное пятно. Он не сбавлял скорости, даже когда на перекрёстке мигнул красный.
Влетев в квартиру, Герман скинул мокрую куртку на пол, следом полетели ключи, со звоном ударившиеся о паркет. В обуви прошёл в гостиную и остановился посередине, оглядываясь.
Идеальный порядок. Всё на