Куда ты денешься? - Натаэль Зика
И всё это бесило его ещё больше, потому что он знал: теперь здесь ничего не будет — ни порядка, ни уюта, ни её.
Он схватил со стола высокую вазу с крупными бордовыми розами, которые привезли курьер уже после того, как Алёна уехала на концерт, и с размаху швырнул её в стену. Та взорвалась фонтаном осколков, вода брызнула во все стороны, а цветы разлетелись по полу, оставляя на паркете мокрые разводы и алые лепестки.
— А-а-а! — вырвалось из груди.
Следом на стену полетела фарфоровая фигурка — смешной толстый кот, которого Алёна очень любила. Статуэтка разбилась, рассыпавшись на мелкие кусочки. Потом он смахнул стопку её медицинских журналов — те разлетелись веером, роняя выпавшие закладки и рекламные вкладки.
Опрокинул стул. Пнул журнальный столик — тот жалобно скрипнул, отъехал к стене, царапая ножками натёртый до блеска пол.
А потом он увидел фотографию на полке — в деревянной рамке, которую они купили в прошлом году на ярмарке. Смеются, обнявшись, на фоне какого-то парка.
Рамка полетела в стену. Стекло треснуло, и глубокая трещина перечеркнула его лицо, а вместе с ним — всю прежнюю жизнь.
Герман замер, тяжело дыша, уставившись на расколотый снимок. Грудь ходила ходуном, руки дрожали, в висках стучало.
Перед глазами встала сцена на кухне — Алёна, бледная, с дрожащими губами, бросает ему в лицо: «Я не собираюсь делить мужчину с другими женщинами. Если тебе меня мало, то нам придётся расстаться. Завтра же я подам на развод».
Как она посмела угрожать ему разводом, когда у самой рыльце в пушку?
— Тварь, — прошептал он, чувствуя, как изнутри поднимается чёрная, липкая злоба. — Какая же она тварь!
Герман опустился на корточки, поднял рамку, взглянул на разбитое стекло и свою перечёркнутую трещиной физиономию и вдруг зло и цинично усмехнулся: «А и чёрт с ней. Баба с возу — кобыле легче».
Затем резко выпрямился и начал искать телефон. Сотовый обнаружился в кармане куртки.
Он нашёл в контактах номер своего юриста — человека надёжного, проверенного и недешёвого.
И нажал вызов.
— Игорь Валерьевич, — голос Германа звучал ровно и жёстко, без лишних эмоций, — извините за поздний звонок, но ситуация форс-мажорная и до утра никак не могла подождать.
— Слушаю, — коротко ответил тот.
— Подготовьте всё к разводу, чтобы уже завтра можно было запустить процесс.
— Герман Всеволодович, — осторожно начал юрист, — а причина? Может, не стоит так… с плеча и сгоряча?
— Никаких «попробуем», — перебил его Мейер, и в голосе зазвенел металл. — Причина — измена жены. Доказательства — её отсутствие по месту жительства плюс кое-что ещё, я завтра объясню. Сделайте всё быстро, тихо и чисто — без скандалов, без нашего с Алёной личного присутствия и без раздела имущества. Крайне желательно, чтобы к завтрашнему вечеру я был холостяком.
— Понял, — коротко ответил юрист.
Герман сбросил вызов, отшвырнул телефон на диван и прошёл в кабинет, где из нижнего ящика стола достал бутылку дорогого виски. За стаканом пришлось идти на кухню.
Он плеснул в него на три пальца, выпил залпом, но обжигающая жидкость не заглушила ни злости, ни пустоты, ни мерзкого привкуса предательства. Плеснул ещё, выпил снова, поставил стакан на стол и, уперевшись руками в столешницу, долго стоял так, глядя в тёмное окно, за которым всё моросил нудный, мелкий дождь.
— Во всём, что теперь с тобой произойдёт, ты сама виновата, — сказал он пустоте. — Я ведь любил тебя. Берёг...
Он плеснул ещё, поднял стакан, отсалютовав своему отражению в тёмном окне, и, усмехнувшись, произнёс:
— За правду. И пусть каждый получит то, что заслуживает.
Глава 4
Алёна открыла глаза и несколько секунд смотрела в белый потолок, не понимая, где находится. Чужой, незнакомый, он был расчерчен светлыми пятнами и тенями, которые играли от колышущейся на ветру занавески. И это было так странно и неожиданно, что девушка зажмурилась в надежде — стоит лишь открыть глаза, и всё станет прежним.
Но ничего не менялось.
Тогда она медленно села на кровати и огляделась.
Маленькая уютная комната с деревянной мебелью, вышитая салфетка на тумбочке, пузатый заварной чайник, прикрытый вязаной грелкой. За окном — невысокий забор, за которым угадывался сад.
Всё вокруг было ей незнакомо, но при этом казалось тёплым и по-домашнему уютным. И Алёна почувствовала, что она действительно оказалась в безопасном месте, где её никто не тронет и не обидит.
Но внезапно на неё навалились тяжёлые, вязкие и липкие, как та грязь, в которой она стояла на вокзале, воспоминания. Перед глазами молодой женщины по очереди пронеслись лица и события вчерашнего вечера: билет на концерт любимой группы, звонок свекрови, а следом — перекошенное злобой лицо Германа, визг любовницы, холодный дождь и чувство полной беспомощности. Потом перед мысленным взором появилась незнакомая женщина, которая отдала ей своё пальто, тёплый салон чужой машины и эта комната, где она проснулась.
Грудь сдавило, Алёна поспешно зажмурилась, прогоняя слёзы.
Не сейчас! Не сегодня!
Сегодня новый день, и она пока не готова ещё раз всё переживать, и не желает облекать в слова и мысли то, что с ней случилось.
Она откинула одеяло, встала и только тут заметила, что на ней чужая ночная рубашка. Белая, хлопковая, с мелким цветочным принтом — чистая и удобная. Оказывается, чьи-то заботливые руки переодели её, пока она спала, укрыли одеялом, подоткнули края, как ребёнку.
Алёна почувствовала, как к горлу подкатывает комок — смесь благодарности и стыда.
Она надела халат, который висел на спинке стула, и вышла в коридор: где-то позвякивала посуда, пахло свежим хлебом и чем-то сладким.
Алёна пошла на запах и остановилась в дверях кухни.
Полина Григорьевна стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На ней был простой домашний халат, волосы собраны в пучок, и Алёна замерла, не решаясь войти.
— Проснулась? — женщина обернулась, почувствовав её присутствие.
И мягко улыбнулась, без тени любопытства или осуждения.
— Проходи, садись, позавтракаем, хотя время к обеду. Люба с Витей давно уехали, им рано на работу.
Алёна шагнула в кухню, села за стол, глядя на стоявшую перед ней тарелку с кашей, на чайник, на вазочку с вареньем, и не знала, что сказать. Ещё вчера