В разводе. Тост за бывшего! - Анна Томченко

— Ты же понимаешь, что я сейчас при всех не могу тебя послать? — тихо шепнула, наклоняясь к Новикову.

— Прости, я об этом не подумал, — как-то искренне изумился он и потёр между бровей. — Тогда, конечно, ситуация выглядит иначе.

Новиков вздохнул, развернулся и перехватил мой микрофон.

— Дамы и господа, спасибо за то, что вы позволили в этот вечер произойти самому чудесному признанию мужчины женщине. Ну, а какой ответ она даст — вы узнаете из заголовков газет, новостных пабликов и соцсетей.

Новиков очаровательно улыбнулся и слегка поклонился. А потом, шагнув ко мне, заметил:

— Я буду ждать в машине.

На этот раз он не высокомерно, не по-свински, но всё равно нетипично поступил.

И когда закончился вечер, он ждал меня.

— Я всё знаю, — произнёс он, грустно улыбаясь. — Ты знаешь, ко мне приходили сказать о том, что беременны. Ко мне приходили пошантажировать тем, что беременны. Но ни при каких условиях не сбегали от меня из-за того, что беременны.

В груди противно засаднило. Я шмыгала носом.

— Почему? Почему ты мне не сказала?

— Потому что не хочу. Потому что мужчины слишком холодные и грубые. А я уже один раз умерла. Знаешь, лучше в сорок два быть матерью одиночкой, чем в пятьдесят снять шлюху с мужа.

— Максимум, что ты сможешь с меня снять — это побои. Причём твои же, — усмехнулся Новиков и подал мне руку, приглашая в машину.

Я огляделась, тоскливо вздохнула, понимая, что от него на самом деле, скорее всего не скрыться.

— Я не говорю, что у нас с тобой всё получится. Давай хотя бы попробуем.

— Да, попробуем. Я дома, ты в Питере. Замечательная семья.

Но Новиков покачал головой.

— Всё только начинается, Майя. И никто не может сказать, что будет дальше. Но в чём я могу быть уверен, это то, что я не предам, не обману, не заставлю плакать. Скорее всего, плакать ты будешь от смеха. Ну просто потому, что такого шутника, как я, надо ещё поискать.

— Да зачем тебе это? — тихо спросила и поняла, что забыла концертные туфли.

Написала девчонкам, которые собирали оборудование. А Новиков, наконец-таки додумав ответ, признался:

— Я очень хочу семью. Цинично прикрываясь жизнью пресыщенного бизнесмена, где-то глубоко внутри я очень сильно хочу семью. Причём нормальную, как у тебя.

Я посмотрела на него расширенными от ужаса глазами, потому что назвать мою семью нормальной — это надо было ещё так умудриться облажаться.

— Я очень хочу услышать детские крики. Но я не хочу это делать с той, которая, скажем так, будет ценить меня выше, чем я того стою. Потому что всегда будет возможность где-то недодать, где-то недолюбить, где-то отнестись как к должному. Нет. Я хочу семью с тобой. Потому что, знаешь, как бы это по-идиотски ни звучало, но ты настолько нелогичная женщина, что даже стоя со мной в ЗАГСе сможешь отжечь так, что я потом ещё полгода буду приходить в себя.

— Нет, Олеж, это ты, конечно, перегнул, — фыркнула я себе под нос и добавила: — Отжечь я смогу на похоронах, решив, что будто бы это слишком грустные посиделки, и взмахнув рукой, брошу букет в гостей в надежде на то, что кто-то подорвётся его ловить.

Олег рассмеялся и скосив на меня глаза, шепнул:

— Вот поэтому, Майя, я не хочу быть для кого-то богом. Я хочу быть обычным. Я хочу, чтобы моё слово не было законом, и человек рядом со мной оставался самим собой. Я не хочу терять такую, как ты.

— С лёгким пребобахом, — закончила я, шмыгая носом.

— Ну, пусть будет так. Хотя я бы это назвал с большой изюминкой.

— Куда мы едем?

— К нам домой.

Я запаниковала, потому что не понимала, что это означает.

Квартира на набережной. Окна выходили на реку, по которой гуляли паромы. Большая, светлая, какая-то по-домашнему правильная. Высокие окна. Много спален. Открытая терраса. И совсем нереальное — рояль в одной из комнат.

Олег шагнув вперёд, поднял крышку и меня передёрнуло.

— Нет, нет, нет, не вздумай это при бабуле делать.

— Но почему? Я умею играть!

— «Собачий вальс»? Нет, нет, нет, не вздумай!

Я оказалась рядом с ним, присела и осторожно поправила его руки.

— «Собачий вальс» играется вот так.

И положив пальцы поверх его, стала осторожно нажимать на клавиши.

— И да, — шепнула в самом конце. — Рояль надо настроить.

— Я тебя прошу, будь моей женой.

— Ты же не уедешь, да? Ты же не оставишь меня в покое?

— Ты беременна. Это самый жирный знак судьбы, что я не должен никуда уезжать.

— Но мне же тебя воспитывать придётся, — попыталась отшутиться я и горестно вздохнула.

— Позволь, Майя, это сделать Акулине Арнольдовне. Мне кажется, она с воспитанием справляется намного лучше, чем кто бы то ни было.

— Олег, я...

Мне показалось уже бессмысленно играть роль смелой и независимой.

— Я очень сильно боюсь. Я тебя не знаю, ты меня не знаешь. У нас с тобой было несколько ночей в Питере и мы ничего больше не можем сказать друг о друге.

— Почему же? Я, например знаю, что если тебе с утра не поставить чашку кофе, то ты будешь на всех орать благим матом и голосом Джигурды.

Я улыбнулась.

— Ну и точно так же ты знаешь, что я хорошо пою. А ещё дерьмово играю на рояле.

— Ты понимаешь, что это слишком для нас обоих? Ты понимаешь, что это не так: если поиграли, не получилось и можно свернуть? Куда ты свернешь, когда ребёнок будет?

— А ты вообще считаешь нормальным куда-то из брака сворачивать? — тихо уточнил Олег.

И я пожала плечами.

— Мне страшно. Ты предашь, увидев подтянутую жопу. — Я специально выбрала слово из лексикона своего бывшего мужа для того, чтобы подчеркнуть моё отношение к таким связям. — Поведешься на стоячую грудь. Может быть, голосок тебе чей-то понравится и тебе захочется спеть в дуэте. Олег, всё что угодно может быть.

— А ещё может быть, знаешь как? — Олег закрыл крышку рояля и повернулся ко мне. — Ещё может быть так, что однажды утром ты проснёшься и поймёшь, что всё не так страшно. А я проснусь и пойму, что всё достаточно счастливо. Каким-то утром мы оба с тобой проснёмся и поймём, что погода за окном дурацкая, поэтому лучше сегодня никуда не выезжать. И вообще, Маруся или Ванечка так сладко спят в кроватке, что даже рука не поднимается будить их в детский сад. А ещё может быть вот так: