Другая сторона Элис - Кристен Леро

Я вышла в общий зал.

— Миссис Хиггинс. Мне нужны оригиналы контрактов по поставкам за первый квартал двадцать восьмого года.

Хиггинс не подняла головы. Пальцы продолжали двигаться по рычажкам.

— В архиве всё сложено по годам. Ищите сами.

В зале стало тише. Не сразу, постепенно. Как бывает, когда люди перестают делать вид, что не слушают.

— Я ваш руководитель, миссис Хиггинс. И прошу вас выполнить вашу работу.

Хиггинс медленно подняла голову. Глаза за толстыми линзами — янтарные, острые.

— Руководитель. — Она произнесла это слово без интонации — Вы здесь без году неделя, мисс Валенсиано. Рекомендация мистера Мартинеса — это рекомендация. Не двенадцать лет работы.

Последние слова произнесла отдельно. Как ставят печать.

Я стояла ровно.

— Если с этими контрактами что-нибудь случится. Мистер Корелли узнает не о том, какие документы я просила. А о том, почему вы мне отказали.

Тишина.

Хиггинс смотрела на меня долго, не мигая. Потом встала. Прошла к архивному шкафу. Вернулась с толстой папкой и положила её на край стола аккуратно, без грохота. Это было хуже, чем если бы швырнула.

— Прошу, — сказала она...

Я взяла папку и кивнула.

Когда возвращалась к себе — почувствовала её взгляд. Не злой. Изучающий.

Рико вернулся за чемоданчиком в шестом часу. Я стояла у окна — река Чикаго внизу была тёмной, почти чёрной в октябрьских сумерках.

Он взял листок с края стола двумя пальцами.

— Что это?

— Слабое место Финнегана. Платёж в «Гленкоу Хоспитал» за следующий квартал. Счёт на имя его жены. Две тысячи четыреста долларов.

Рико молчал. Читал цифры.

— Отдайте боссу, — сказала я.

Он ушёл, забрав чемоданчик и листок. Я осталась у окна.

Прошло не больше десяти минут.

Шаги в коридоре. Не Рико, другой ритм. Я обернулась за секунду до того, как дверь открылась.

Корелли.

Он не вошёл сразу. Остановился в проёме и смотрел на меня. Потом шагнул внутрь. Закрыл дверь. Не сел.

— Рико передал листок. — Помолчал. — Гленкоу. Две тысячи четыреста в квартал. Почему? — Он помнил цифры наизусть. — Нетривиально.

— Эффективно. Без шума. Без следов.

Корелли кивнул — едва заметно. Потом посмотрел на меня иначе — не на стол, не на листок. На меня. Пауза была на секунду длиннее рабочей.

— Через неделю хочу финальный план реструктуризации.

Он уже разворачивался к двери.

— Также Беппе теряет деньги изнутри. Кто-то из своих. Уже продолжительное время.

Корелли остановился. Не обернулся сразу.

Потом повернулся. Медленно. Посмотрел на меня, как смотрят на карту, на которой внезапно обнаружился новый маршрут.

— Откуда.

Не вопрос.

— Цифры не сходятся.

Он смотрел ещё секунду. Потом — едва заметно:

— Хорошо.

Дверь закрылась без звука.

В кабинете остался лёгкий запах табака. За стеклянной перегородкой общий зал был пуст. Только в дальнем углу горела одна лампа.

Под ней сидела миссис Хиггинс. Что-то писала — методично, не торопясь. Потом подняла голову — один раз, коротко — и посмотрела прямо на меня сквозь стекло. Потом вернулась к бумагам.

Я надела пальто. Взяла сумку. Вышла.

Рико вёз меня домой в том же чёрном «Кадиллаке». Октябрьский Чикаго за окном был тёмным.

На углу Вэккер и Кларк патрульный в форме стоял у входа в подвальный бар без вывески. Дверь была открыта — снизу шёл джаз и запах пива. Патрульный не заходил. Просто стоял. Человек в штатском вышел, остановился рядом, что-то передал из руки в руку — быстро, привычно. Патрульный убрал в карман не глядя.

Вокруг шли люди. Никто не смотрел.

Вот так устроен был этот город — где закон существовал как договорённость между теми, кто его писал и теми, кто платил чтобы его не исполняли. Харпер работал здесь двенадцать лет. Корелли — семь. Моретти — двадцать шесть.

Патрульный на углу работал здесь всю жизнь.

Я смотрела, пока «Кадиллак» не повернул на Мичиган.

— Странная ты, Алисия. — Рико не обернулся. — Босс сам ходит к тебе — не через секретаршу. И старуха Хиггинс папку принесла.

— Ничего странного. Я работаю с цифрами.

— Все здесь работают с цифрами. — Он хрипло усмехнулся. — Но не все возвращаются домой.

— А я возвращаюсь.

Небоскрёбы по обе стороны уходили в темноту — серые, молчаливые.

Рико высадил меня у угла Мичиган и Эри. Я подождала пока «Кадиллак» скроется за поворотом.

Телефонная будка у аптеки Краузе была в полквартале. Стекло было холодным.

Харпер снял трубку после второго гудка.

— Финнеган, — сказала я. — Гленкоу Хоспитал. Мэри Финнеган, счёт на её имя. Ежеквартально — две тысячи четыреста. Следующий платёж — декабрь.

Пауза. Я слышала, как он пишет.

— Это всё?

— Беппе теряет деньги изнутри. Корелли скоро узнает. Я найду.

— Откуда у тебя Беппе?

— Досье. Рико принёс. Хотел анализ.

Пауза стала другой.

— Он дал тебе досье в первую неделю?

— Не мне. Рико принёс. Корелли хотел анализ.

— И ты его сделала.

За стеклом будки Мичиган-авеню шла своим чередом — автомобили, зонты, чьи-то каблуки по мокрому тротуару.

Я повесила трубку.

Октябрьский Чикаго пах мокрым камнем улиц и углём из подвальных котельных. Я шла домой и думала не о Харпере. Не о Корелли.

О Хиггинс.

О том что в её взгляде сквозь стеклянную перегородку не было злости. Только внимание — острое, терпеливое.

Сегодня я дважды отдала одну и ту же информацию двум разным людям.

Оба раза это казалось правильным решением.

Месяц изменил не меня. Он изменил расстояния.

«Проект Чистота» работал. Три уровня счетов, четыре промежуточных держателя, ни одного прямого следа от наличных к Корелли лично. Схему я выстроила за первые две недели. Он прочитал один раз, сложил бумаги и сказал: «Запускай». Больше к этому не возвращались.

С тех пор он заходил в мой кабинет сам.

Глорию Сантос я вычислила на третьей неделе. Контракты по поставкам за первый квартал в тех самых папках, которые Хиггинс принесла мне в первый день. Глория снимала по мелочи: округляла суммы в накладных, разница оседала на счёте посредника, которого не существовало. Аккуратно. Терпеливо. Почти незаметно.

Почти.

Я положила расчёты на стол Корелли в пятницу утром. Он прочитал, не поднимая головы. Сказал одно слово. Глория не пришла в понедельник. Больше о ней не говорили.

Хиггинс в тот же день принесла мне утренний кофе без просьбы. Поставила. Ушла. Мы обе сделали вид что это ничего не значит.

За окном ноябрь доедал последние светлые часы. Я просматривала отчёт по клубу «Серая сова» — цифры расходились на восемьдесят долларов где-то в прачечной. Восемьдесят долларов