В темном уголке сердца - Лисина Кони

А ради него, как я теперь точно знаю, я сделала бы что угодно.

Даже то единственное, чего боюсь больше всего.

— Всю жизнь я боялась, что меня снова бросят, — признаюсь я вслух, возможно, впервые вне кабинета психотерапевта. И это чертовски приятно. — Я не позволяла себе влюбляться по-настоящему, потому что должна была защищать свое сердце. Но… От тебя мое сердце защищать не нужно. Ты его достоин, Джеймс — всю меня. Никогда больше в этом не сомневайся.

Если есть хоть что-то, чему мой брат научил меня в детстве, так это распознавать настоящую любовь. Понимать, когда человек передо мной хочет бережно хранить все мои достоинства и недостатки, несмотря ни на что.

Сначала я не понимала, что он имел в виду, но потом просто смотрела и наблюдала. Семнадцать лет я видела, как мой брат любит свою жену так, как я читала только в книгах. Я видела, как он показывает ей, насколько она для него важна, как легко отдал бы ей весь мир, если бы она попросила.

Я могла родиться не в самой здоровой семье, но рядом со мной всегда был мой ангел-хранитель — мой брат.

И именно благодаря тому, как Сэмми и Грейс любили меня и учили, что здоровая, вечная любовь существует, я сейчас смотрю на Джеймса и вижу, как передо мной разворачивается наше будущее.

— Мое сердце принадлежит тебе, — шепчу я у его губ. — И я хочу твое сердце, Джеймс, со всеми его темными уголками. Ты отдашь его мне?

Его напряженный взгляд ищет мой.

— Оно всегда было твоим.

В тот миг, когда наши губы соприкасаются, все сомнения, которые у меня когда-либо были насчет нас, рассеиваются. То, как он держит меня, словно я — самое ценное, что у него есть; то, как его язык переплетается с моим, обещая вечность; то, как мое сердце никогда еще не было таким полным.

Я прижимаюсь к нему, а он притягивает меня ближе, углубляя нашу связь.

Я не настолько наивна, чтобы думать, будто у нас никогда не будет трудностей, но я знаю — знаю, — что мы сможем пройти через все вместе.

Потому что так или иначе мы были предназначены друг другу.

— Я люблю тебя, — шепчу я у его губ, ненадолго отстраняясь лишь затем, чтобы он это услышал.

— Я люблю тебя. Чертовски сильно. Я буду любить тебя каждое мгновение до того дня, когда сделаю последний вдох, и еще раз — в следующей жизни. — Он сжимает мою талию, притягивая меня невозможным образом ближе, и я таю в его объятиях. — Я принес тебе кое-что.

Легкая перемена в его голосе заставляет меня заинтересованно приподнять бровь.

— Правда?

Одной рукой все еще обхватывая меня за талию, он отстраняется ровно настолько, чтобы запустить руку в карман пиджака.

— Это не… Эм, оно далеко не идеальное. — Почему он звучит так нервно? Теперь мне действительно любопытно. — Вообще-то оно довольно уродливое.

— Я буду любить все, что ты мне дашь, — подбадриваю я его, надеясь, что он слышит искренность в моих словах. — Ну же, что там? Я умираю от любопытства.

Едва заметный румянец на его щеках добивает меня.

А потом меня добивает еще раз сложенная салфетка, которую он протягивает мне.

— Тебе даже не обязательно делать вид, что тебе нравится, — говорит он. — Я нарисовал это в самолете по дороге сюда и знаю, что это дерьмо.

Я даже не задаюсь вопросом, почему он вообще протягивает мне бумажную салфетку.

— Какая драма.

Но именно от этого меня перехватывает дыхание, когда я вижу, что внутри.

Он…

О боже.

Он нарисовал мандалу. От руки. В форме сердца.

— Джеймс, это…

— Самая уродливая вещь, которую ты когда-либо…

Я не даю ему закончить и снова сокращаю то крошечное расстояние между нашими губами. Он без колебаний отвечает на поцелуй, притягивая меня ближе, пока между нами не остается ни сантиметра.

Теперь я понимаю, почему мое идеально распланированное будущее не сложилось. Почему ему и не суждено было сложиться.

Все произошло именно так, чтобы мы нашли друг друга, оказались здесь, в этом мгновении, и я не пожалею ни об одной секунде этого — сколько бы ни жила.

— Какого хрена?

Я вздрагиваю от звука знакомого голоса, отталкивая Джеймса, будто он обжигает. Он смотрит на меня с недоумением, прежде чем мы оба оборачиваемся к мужчине в конце коридора.

К мужчине, который выглядит так, словно ему осталась секунда до того, как он убьет нас обоих.

Джеймс

Еще две секунды назад я целовал любовь всей своей жизни, отдавал ей свою душу, а теперь ее брат вот-вот отправит меня в могилу.

Веселуха.

Меня нелегко запугать. У меня крепкое тело, которое я не переставал строить со времен футбольных лет, и я умею выглядеть так, что лучше не подходить. Люди не лезут ко мне, потому что знают — себе дороже.

Но на этого парня правила не действуют, и я его понимаю.

Будь у меня младшая сестра, о которой я заботился бы двадцать один год, как о собственной дочери, и поймай я старого мужика, засовывающего ей язык в рот, я бы прикончил этого ублюдка на месте.

Мне еще повезло, что я дышу.

Ее брат останавливается только тогда, когда оказывается прямо внутри нашего пузыря — уже лопнувшего и исчезнувшего. Я всего лишь немного выше его, но мы одинаково широкие в плечах, и сейчас это уже не имеет значения. Не тогда, когда он выглядит так, будто собирается разорвать меня на части примерно через две с половиной миллисекунды.

— Что за херня? — требует он, но даже не смотрит на сестру. Эти темные глаза прикованы ко мне. — Ты вообще кто такой?

— Сэмми, — начинает Мэдди, хватая его за руку, но он не отступает. Будто даже не слышит ее, потерявшись в пламени ярости, полыхающем в его взгляде.

Я сглатываю, подавляя нервы, смотрю на ее брата, ее чертового отца во всех смыслах, которые имеют значение, и снова нахожу голос.

— Сэр, я…

Я вижу тот самый миг, когда в нем вспыхивает узнавание, когда его яростный взгляд расширяется ровно настолько, чтобы я понял: мне конец.

— Ты ее гребаный физиотерапевт, — выплевывает он, врываясь в мое личное пространство. Я не отступаю ни на шаг. Просто позволяю ему идти на меня, потому что, возможно, я это заслужил. — Ты воспользовался ее уязвимостью, ублюдок? Решил, что будет весело покрутить роман с одной из своих пациенток, а? С