Краткая естественная история цивилизации - Марк Бертнесс

В периоды между частыми возвращениями на сезонные стоянки и использованием огня для управления популяциями растений (путем сохранения предпочтительных растений и ограничения роста леса) люди были частью зарождающейся коэволюции, включающей положительные обратные связи между собой, пасущимися травоядными животными и сопутствующими им съедобными растениями. Вот поэтому нашими эволюционными истоками явились саванны и луга. Это были не самые продуктивные места на Земле, но именно там мы могли безопасно охотиться и собираться, и где мы могли изучать естественную историю поросшего сорняками мира вокруг нас. Объединение этих элементов мутуалистическими отношениями, непосредственно предшествовавшими одомашниванию животных и растений, было лишь вопросом времени.

Взаимовыгодное партнерство людей с местной флорой и фауной развивалось преимущественно пассивно путем естественного отбора, а не сознательно в соответствии с определенным намерением или целью. Термин «коэволюция» первоначально был введен в научный оборот и определен Полом Эрлихом и Питером Равеном в их статье 1964 года о бабочках и растениях, но эта идея в неявном виде содержалась в наблюдениях Чарльза Дарвина о взаимодействии цветов и насекомых-опылителей[65]. Понятие коэволюции весьма точно описывает не только пассивные отношения, базирующиеся на обратных связях, возникших вследствие избирательной расчистки людьми участков вокруг своих стоянок, случайно рассредоточивая полезные растения на территории стоянок и отхожих мест (и удобряя их таким образом), и при выжигании опушек лесов вокруг стоянок, но и первые шаги людей в сторону одомашнивания животных.

Одомашнивание злаковых культур людьми привело к потере этими растениями приспособлений для рассеивания семян. Люди отдавали предпочтение растениям с семенами, остававшимися прикрепленными к их семенным головкам, что облегчало их уборку. Также отбирались растения, потерявшие такие приспособления для рассеяния семян, как волоски, цепкие крючки или колючки, усложнявшие сбор, транспортировку и обработку семян. По иронии судьбы, именно эти волоски и крючки привели к одомашниванию этих сорных растений, так как их семена распространялись, цеплялись за шерсть крупных млекопитающих или наших предков гоминид. Однако теперь люди отбирали семена на основании утраты этих механизмов рассеивания, что делало дальнейший успех растений зависимым от вмешательства человека, а не от животных или ветра. И, наконец, отбирались семена крупных размеров с благоприятными свойствами (такими, как отсутствие признаков прорастания), созревающие одновременно и дающие растения компактного роста. Все это делалось охотниками-собирателями пассивно, они невольно выступали в качестве мощных агентов естественного отбора, преимущественно использующих и невольно размножающих растения с нравящимися людям свойствами[66].

Животные, такие как овцы и крупный рогатый скот, также начинали как организмы-консументы, извлекавшие выгоду из жизни рядом с людьми. Эти пассивные травоядные животные могли использовать легкодоступную траву за пределами более опасных лесов, и на открытых пастбищах они могли лучше развивать свою защиту от хищников. Как стадные животные, эти виды находят безопасность в многочисленности и комфорт в группах с лидерами. Уильям Д. Гамильтон назвал такие группы «эгоистичными стадами», полагая, что физически и конкурентно подчиненные особи и уязвимые виды-жертвы эволюционировали для жизни в группах потому, что ценность защиты от хищников перевешивала издержки стадной жизни. Преимущества групповой жизни можно увидеть в популяциях от крупного рогатого скота до скворцов, прибрежных мидий и устриц: жизнь в скоплениях является общей естественной стратегией выживания. Обширные колонии устриц или устричные рифы вдоль берегов морей и устьев рек также привлекали ранних людей. Тысячелетия спустя места этих бывших устричных рифов, где долго осуществлялась добыча этих моллюсков, будут курьезным образом геоархеологическими метками древних поселений, устроенных для промысла. В городских поселениях в пригородах Нью-Йорка древние богатые раковинами отвалы послужили материалом для постройки первых цементоподобных зданий из так называемого «земляного», или табби бетона – прочного строительного материала, созданного пока еще непонятным методом из смеси устричных раковин с песком и другими легкодоступными строительными материалами[67].

Но, в отличие от устриц (а также скворцов и большинства стадных животных), стадным поведением травоядных животных, таких как крупный рогатый скот, люди могли легко управлять посредством действий, со временем ставших такими же, как у ранних скотоводов. Стада травоядных животных держались возле людей до тех пор, пока не выработался взаимный обязательный мутуализм. Легче осуществимым это было с животными-консументами, например с предками овец, приученными к пассивности, которыми можно было активно управлять и отбирать особей с желательными признаками. Как полвека назад продемонстрировал австрийский биолог Конрад Лоренц, такие взаимоотношения были укреплены путем импринтинга, или «запечатления», посредством которого социальные, покорные животные в юном возрасте «запечатлевают» живущих с ними людей, видя в них родителей или лидеров. Коэволюция и импринтинг привели ряд видов растений и животных к одомашниванию, а людей к сельскохозяйственному образу жизни. Со временем это также дало людям улучшенное питание, более крепкое здоровье и больший репродуктивный успех. Благодаря своей изобретательности и познавательным способностям люди затем осознали одомашнивание как мощный новый инструмент или технологию и стали использовать то, что уже происходило в череде поколений естественных, взаимовыгодных отношений.

Активное использование технологии одомашнивания привело к двум различным, ранним образам жизни людей: оседлым фермерам, занимавшимся выращиванием сельскохозяйственных культур, и пастухам-скотоводам, кочевавшим со своими стадами по продуктивным пастбищам. Это привело к расхождению культур. С одной стороны оседлые фермеры, заботящиеся о своих земельных участках, которые, в свою очередь станут городами, способными поддерживать их фермерские эксперименты и деятельность, а с другой – кочевые скотоводческие племена с подвижным образом жизни, основанным на торговле, уходе за скотом и верховой езде. Города стимулировали рост населения аграрных земледельческих культур, в то время как одомашнивание лошадей стимулировало рост кочевых скотоводческих культур и, со временем, торговли[68].

Как нам напоминает археолог Мелинда Зедер из Смитсоновского института, одомашнивание – это устойчивые на протяжении многих поколений мутуалистические отношения, в которых один организм обретает влияние на воспроизводство и заботу о другом организме для предсказуемого обеспечения себя нужными ресурсами со стороны организма-партнера. Оба организма, как одомашниватель, так и одомашниваемый, получают преимущества перед организмами, остающимися вне этих отношений[69]. Это точное определение указывает на ту же самую игру выгод, сильнее прочего способствующую коэволюции организмов. Одомашнивание при этом добавляет сознательное увековечивание этих отношений, что также вело к разработке методик повышения продуктивности одомашненных животных. Возрастание когнитивных способностей людей привело к тому, что выигравшие от кооперации с человеком растения и животные стали приносить ему пользу, а последовавшее за этим одомашнивание привело не только к доминированию человека, но и к тому, что растения и животные из горстки избранных человеком стали самыми многочисленным на Земле.

Коэволюция не обязательно улица с двусторонним движением: некоторые растения и животные извлекли выгоду