В складках времени. Разговоры об истории - Патрик Бушрон
От силы десять лет активной деятельности: Джорджоне промчался как метеор и ничего не оставил неизменным. Отчего он не предстал перед потомством в пышных одеждах гения живописи? Должно быть, ему необходимо было оставаться в тени, сохранить загадку, заплатить дань смерти. Краски на его полотнах до сих пор не потускнели, раз мы до сих пор можем увидеть всю их грубую и простую яркость, но разрушение коснулось их другим, более скрытым образом. Сумерки спустились на смысл: в «Трех философах» формы сохранились прекрасно, но значение их неотвратимо ускользает от нас, провоцирует на абстрактные рассуждения. Само название полотна не более чем предположение. Оно родилось, когда спустя двадцать лет после написания картины на нее обратил свой взгляд праздный патриций по имени Маркантонио Микиель. Любитель живописи и поэзии, друг гуманистов и художников, он посещал известных венецианских коллекционеров и описывал увиденные картины в маленькой тетрадке, хранящейся ныне в библиотеке Святого Марка. В 1525 году у Таддео Контарини он увидел десять картин, и среди них вот какую: «Полотно маслом, изображающее трех философов в сельской местности (nel paese), созерцающих лучи солнца; двое стоят, один сидит напротив великолепно изображенной скалы; начато Зорзо из Кастельфранко, закончено Себастьяно Венецианцем».
Сельский пейзаж, скала, три философа — сегодня мы не сказали бы, что они созерцают лучи солнца, но это неважно; очевидно, что речь как раз о том полотне Джорджоне, которое нас интересует. Неважно также, что в записи фигурирует Себастьяно дель Пьомбо, который якобы закончил картину, — сообщение, до сих пор ставящее в тупик историков искусства; важно вот что: Джорджоне написал полотно для богатого патриция по имени Таддео Контарини; спустя пятнадцать лет после смерти художника его заказчик все еще жив и показывает свое собрание любителю живописи, и этот любитель — то ли потому, что ему это известно, то ли потому, что ему об этом сказали, то ли потому, что он сам это увидел — описывает картину так: «три философа в сельской местности».
Но это еще не конец: из Венеции, где картина была создана и где ею любовались, она постепенно, переходя из рук в руки, добралась до Вены, где находится теперь, и в ходе этих странствий получала в инвентарях, мемуарах и описаниях самые разные названия. Дарио, сын Таддео Контарини, продал ее купцу Бартоломео делла Наве, а в 1638 году английский посол в Венеции Бэзил Филдинг приобрел всю коллекцию последнего, и в инвентаре этой коллекции картина описана так: «три астронома или геометра на фоне пейзажа созерцают и измеряют». Двадцать один год спустя, в 1659 году, они превращаются в «трех математиков, измеряющих высоту неба». В это время эрцгерцог Леопольд Гийом включил картину в свое брюссельское собрание, которое затем переместилось в Вену, и здесь в 1783 году нас встречают «три восточных мудреца на фоне приятного пейзажа». Наконец, в 1886 году, составляя большой каталог венской Императорской и королевской галереи, Карл фон Лютцов усматривает в ней «три возраста человеческого знания»: старик — античная философия, воплощенная в Аристотеле; зрелый муж — арабская мысль (Аверроэс или Авиценна); юноша в греческом платье — надежда на неоплатоническую философию Возрождения.
И вот кости брошены. С этого момента начинается игра идентификаций, которая больше столетия возобновляется, как если бы рулетка крутилась бесконечно и не могла остановиться, чтобы указать выигравший номер. Каждый историк искусства, приглашенный к игорному столу в этом казино атрибуций, ставит на кон не столько новые доказательства, сколько свой авторитет, свое красноречие, свою изобретательность, свою интуицию. Волхвы, изучающие небо в поисках знаков, указывающих на пришествие Мессии? Слишком просто: на этом игра тут же прекратится. Лучше усложнить задачу и увидеть на картине три степени герметической инициации, три монотеизма, иначе говоря — Моисея, Магомета и Антихриста. А почему не Волшебника Мерлина с его учителями или Марка Аврелия с его наставниками-философами? А если здесь изображены три стадии познания, тогда персонажей можно считать аллегориями астрономии, философии и живописи, воплощенной в юном Джорджоне. Некоторые истолкователи доходят даже до того, что называют имена изображенных: Джорджоне, Джованни Беллини, Карпаччо. Впрочем, астрономический след куда более соблазнителен, и если пойти по нему, в греческом юноше можно усмотреть Птолемея, а в двух других — космографа Региомонтана и Аристотеля. Но можно распорядиться иначе: тогда Птолемеем будет почтенный бородатый старец, а компанию ему составят аль-Баттани и Коперник. Наконец, есть и такой вариант, при котором Птолемей помещается посередине, и тогда троица выглядит так: Пифагор, Птолемей и Коперник или Пифагор, Птолемей и Архимед. Но и это еще не все: Пифагором вполне может быть безбородый математик с угольником и циркулем в руках. А к нему пристроятся либо Фалес и Ферекид Сиросский, либо Моисей и Зороастр, либо Авраам и Зороастр — а этот библейский путь может привести к новым комбинациям, например такой: Соломон, а по бокам у него два строителя Храма, Хирам — царь тирский и Хирам-архитектор.
Не волнуйтесь, я скоро закончу, потому что в противном случае я не закончил бы вообще никогда. Даже если бы я взялся перечислить имена всех историков, которые за прошедшее столетие предложили свои варианты подобных истолкований, вы решили бы, что я преувеличиваю; между тем ведь все кандидатуры, которые я назвал, имели серьезное обоснование, а сколько было других, которых я даже не называю; их перечисление заняло бы много страниц, а аргументы в их пользу — целые тома. И как прикажете прокладывать дорогу по этим бумажным джунглям? Где найти бритву Оккама, которая сможет срезать на корню все бесполезные гипотезы, ведь если верить этому английскому францисканцу XIV века, не стоит множить их без необходимости (pluralitas non est ponenda sine necessitate)?
Пожалуй, такую «бритву» я нашел в маленькой, пронзительной и хрустально-прозрачной книге Ива Бонфуа «Стратегия загадки». В ней идет речь о другой таинственной картине, «Бичевании Христа» Пьеро делла Франческа (1455), которая тоже возбудила такую сильную интерпретаторскую лихорадку, что Карло Гинзбург испытал на ней сам метод исторического исследования. Дело в том, что сюжет картины — во всяком случае тот, который указан в ее названии, — отодвинут в ней
Ознакомительная версия. Доступно 6 из 30 стр.