Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

© Giegerich W., «God must not die!», 2020

© Mogenson G., «Jungian analysis post mortem dei», 2021

© Фролов В. И., составление, перевод, 2026

© Издательская группа «Альма Матер», 2026

* * *

Книгу, которую читатель держит в руках, можно отнести к юнгианской литературе, но в самом широком смысле. Это не практическое руководство по тем или иным аспектам аналитической психотерапии, не очередное исследование по юнгианской интерпретации сказок и мифов. Нет, авторы поставили перед собой специфическую, но очень важную задачу – понять, как религиозные убеждения аналитика и пациента в постсекулярном контексте должны/могут влиять на терапевтический процесс.

Две работы, входящие в настоящий том, издаются вместе впервые. Однако очерк Грега Могенсона изначально задумывался как комментарий, отклик на статью Вольфганга Гигериха. Авторы – авторитетные психологи, аналитики. В отечественных юнгианских кругах они известны по многочисленным статьям, в разное время публиковавшимся в специальных журналах. При этом исследования и работы этих авторов не укладываются в рамки того или иного течения современного постъюнгианства. Более того, их можно считать создателями собственного методологического проекта аналитической и – шире – глубинной психологии, который получил название «наука о внутреннем» (the discipline of interiority). В одном из своих капитальных трудов «Логическая жизнь души» Гигерих пишет: «Психология есть наука о внутреннем. Но это внутреннее – оно не во мне, не в тебе, не в ком-либо еще и не в глубинах чего-то, что пребывает где-то там, снаружи. Оно – в собственной (самой психологии) идее себя. Психологии надлежит неотступно мыслить о самой себе и в глубинах этой мысли отражать любой предмет, о котором идет речь»[1]. Могенсон же остроумно предлагает в этом смысле описывать психологию как «безархимедную». Потому что «внутреннее», в понимании авторов и в согласии со взглядами Юнга на методологические основы психологии, не имеет той точки опоры, о которой говорил Архимед и которая есть у естественных наук. В психологии нет объективного наблюдателя, психология – это душа, которая узнает себя[2].

Итак, именно с этих позиций авторы пытаются проанализировать сказанное и написанное Юнгом о религии и Боге. Во что верил Юнг? Был ли он религиозным человеком в традиционном смысле или провозвестником новой религии? Ставил ли четкий знак равенства между Богом и бессознательным? Самые главные мысли Юнга об этом находим в его книге «Ответ Иову» (и именно ее подробнее всего анализируют авторы): «Душа есть автономный фактор, а религиозные высказывания суть исповедания души, зиждущиеся в конечном счете на бессознательных, т. е. трансцендентальных процессах»[3]. Юнгу было важно сделать любые религиозные утверждения, а в конечном счете и религию в целом (как неотъемлемую часть человеческой культуры) предметом аналитического рассмотрения. «Искупление, в психологическом смысле, и веры, и неверия заключалось для Юнга в постницшеанском преобразовании веры в “секулярную религию”»[4], и аналитическая психология в этой трансформации призвана сыграть немаловажную роль. При этом Юнг ни в коем случае не пытался создать какой-то свой культ, собственное вероучение. В письмах к знакомым и коллегам он настаивает на том, что чувствует себя частью христианской традиции, а его деятельность вплетена в ее историческое развитие.

Стержневым понятием – как для Юнга, так и для авторов книги – оказывается богословская идея «вочеловечивания» Иисуса Христа. Что оно значило для Юнга? А что может означать в рамках психологии как «науки о внутреннем»? Возможно, именно сейчас, после «смерти Бога», настал тот момент, когда человеку предстает родиться, наконец, «по образу и подобию» и встать на путь индивидуации, окончательно перестав уповать на все внешнее.

Вспоминается остроумная мысль В. П. Руднева: «Иисус Христос дал людям психологию»; «человек с психологией – это такой человек, для которого внешнее существует только тогда, когда оно пропущено через внутреннее»[5].

⁂

В первой работе авторские примечания даются постранично. Во второй постранично даны библиографические ссылки и примечания переводчика. Авторские примечания обозначены римскими цифрами и даны в конце. Гигерих также часто видоизменяет переводы с немецкого (в том числе из Юнга) на английский, немного меняя смысловые и логические акценты. В этих случаях сохраняется авторская помета «перевод немного мною изменен. – В. Г.».

По ходу сеансов порой случалось так, что пациенты спрашивали меня, верю ли я в Бога. Вспоминая эти случаи, я могу сформулировать определенную закономерность: это всегда происходило в самых, казалось бы, неожиданных ситуациях. Всякий раз я был удивлен, что именно этот пациент задает мне такой вопрос. За все время нашей совместной работы не было ни намека на религиозный интерес, не говоря уже о какой-либо склонности мыслить религиозными категориями. Напротив, сеанс за сеансом, неделя за неделей упорно шли разговоры о каких-то личных невзгодах. Расстроенный брак, завистливый коллега, очередное оскорбление или обида – как бы подробно ни обсуждались эти темы, всегда находилось, что еще сказать, и к черту всю эту трансцендентность. Так и казалось, пока однажды меня не спрашивали: «Верите ли вы в Бога?»

Учитывая знаменитый ответ К. Г. Юнга на тот же вопрос, может показаться, что любой член его артели также с готовностью отзовется утвердительно. Здесь я ссылаюсь на интервью, данное Юнгом телекомпании Би-би-си в 1959 году в рамках цикла передач «Лицом к лицу». Услышав обращенный к нему вопрос, верит ли он в Бога, 85-летний психолог смутился. Существование Бога для него не было вопросом веры. Он, как известно, ответил: «Я знаю. Мне не нужно верить. Я знаю»[7].

Чрезвычайно ценное утверждение. Запечатленное на пленке, оно стало частью нашего духовного наследия. При этом, если бы это интервью транслировалось сегодня, какой-нибудь Великий Инквизитор Корректности потребовал бы добавить: «Мнение, высказанное в этой программе, не отражает теоретические и практические принципы современного юнгианского анализа».

Вопрос здесь этический. Как аналитики мы обеспокоены пагубными последствиями навязывания наших убеждений пациентам. Ведь каким сомнительным предприятием был бы анализ, если бы наши пациенты на пути к собственной аутентичности должны были бы становиться такими же, как мы, верить в то же, что