Личины сексуальности - Палья Камилла

бедноте окрашивает город в черный цвет. Церковь Блейка — гроб повапленный, отмеченный несмываемыми пятнами пороков. С неба проклятием низвергается красный дождь — принесенный легким бризом с далекого поля брани последний вздох умирающего солдата, превращенный в морось туманного Лондона. Безымянные жертвы оставили на стенах королевского дворца красные отметины, написанные их кровью и проливающейся на Англию кровью жертв фараона и революционного террора во Франции. Город плачет, но не верит своим слезам. Церковь и дворец — замершее, каменное лицо. Пророческие книги Блейка назовут эти бесчувственные каменные стены «пределом сокращения». Если фасад, т. е. лицо, дворца омыто кровью жертвенных агнцев, тогда стихотворение — плат Вероники, запечатлевший лик страдания. Струящаяся кровь — кровь Христова, ведь индустриальное общество — не христианское. Джордж Герберт говорит смерти: «Спаситель кровью окропил / Твои черты»¹⁹. Отказавшийся от христианского сострадания современный Лондон духовно мертв.

Лики города Блейка, замурованные в холодных стенах, явно лишены пола. Бесполые личины предвосхищают безжалостные циферблаты Эмили Дикинсон, показывающие время, навязанное церковью, государством, отцом и смертью. Стены церкви и дворца Блейка — окаменелости, заковавшие сами себя в броню. «Божественную человеческую форму» сокрушает возведение личин в ранг институтов, превращающее их в грубые бесчувственные колоссы. Городские здания — сфабрикованные объекты, романтический модус андрогина. «Лондон» логично завершается образом сифилитичной уличной девки, носительницы замещенной сексуальности респектабельного общества. Она больна, поскольку ее секс одновременно и тайна, и источник дохода. Проститутка Блейка — природа, изгнанная из города и потому возвращающаяся в него за добычей тайком, под покровом ночи.

Одно из замечаний Блейка о проститутках: «В жене я хотел бы видеть то, / Что всегда нахожу в шлюхах, / Признаки радости при виде желания». Каменные плиты, окаменевшие лица. Блейк считает, что религиозное вытеснение секса ведет к мучению и лицемерию. Низкопробные шлюхи — тогда и теперь — подбирают мужчин, бегущих от «благопристойного» брака в духе среднего класса. Мужчины ночью страстно ухаживают за той, с которой даже не поздороваются днем. По мнению Блейка, шлюха — такая же жертва, как эксплуатируемые дети и солдаты. Она — третий символ угнетенного человека в «Лондоне». Но, с другой стороны, это и третий институт, упомянутый в стихотворении. Изгнанница и скиталица, она выйдет из своего укрытия в XIX веке, в эру куртизанок. Первым из художников Блейк увидел в проститутке родственную душу. В Париже на протяжении почти столетия художники и проститутки будут жить в тесном творческом союзе. В романе Золя «Нана» (1880) куртизанка восседает на самой вершине общественной иерархии. Церковь, дворец, проститутка: предложенная последовательность напоминает о естественно презираемой Блейком ритуальной проституции в храмах азиатской Великой матери. Не потому ли «юна» описанная им шлюха, что она — вампир, напившийся мужской крови, упомянутой в предыдущей строфе? «Полуночные улицы» «Лондона» — лабиринты недр матери-земли, от которых пытается сбежать воображение-Икар. Стихотворение соединяет древний архетип с современной панорамой враждебной архитектуры. Эта комбинация повторяется в грезах Кафки, объединяющего бюрократический лабиринт деспотичного отца и утробное пространство бросившей ребенка матери. «Катафалк новобрачных» Блейка, ставший для Эмили Дикинсон поводом написать одно из своих величайших стихотворений, — движущаяся часть наших влекомых к смерти тел. Последнее слово в стихотворении Блейка, как всегда и везде, достается матери-земле — утробе и могиле.

В стихотворении «Странствие» Блейк выносит эпический конфликт «Лондона» на открытые просторы бушующей природы. Институты, некогда вызывавшие руссоистскую озабоченность, стали безразличны и исчезли без следа. «Странствие» — признание Блейка в том, что проблема природы, которую он пытался приручить, превратив в роман со взаимно приятным сексом, неразрешима. Я считаю, что садомазохизм этого стихотворения вызван прочтением «Королевы фей»: декадентские жестокости этой поэмы Блейк понял лучше любого современного критика. «Странствие» — поэтически изложенный де Сад. Нарочитая ясность языка свойственна современности, т. е. времени позднего романтизма. Путь Блейка вел его прочь от Руссо. Он возражает сам себе, как позже Кольридж станет возражать Вордсворту, исправляя его. X. Блум говорит о «Странствии»: «На деле, все мужчины в этом стихотворении — один человек, единое человечество, единство всех мужчин и женщин. Все женщины этого стихотворения — природа, преграды для человека»³. «Странствие» — садистская критика любви и секса. Я настаиваю на том, что нам следует признать самостоятельную драматическую авторитетность гендера в сексуальных личинах Блейка.

«Странствие» — цикл сексуального каннибализма, разыгранный героем и героиней, наступающими и отступающими в беспрестанном ритме победы и поражения. Новорожденного сына отдают «Старухе Дряхлой», та распинает его на скале, надевает на его чело венок из железных прутьев, пронзает его ладони и ноги, а «сердце, грудь ему разъяв, / Кидает в прорубь и в огонь». Пальцами она перебирает его нервы. Она питается его воплями и плачами, и «растет он в муках, а она / Лишь молодеет оттого».

Но вот они меняются местами: «И, путы сбросив, он ее / Берет — всю в путах и слезах». Стихотворение движется в пульсирующем ритме бьющегося сердца. Колебания Блейка между силой и слабостью — это вихри, движущиеся в разных направлениях, вдохновившие Йейтса на создание теории исторических круговращений. Каждое садистское действие героини Блейка предвещает ее будущие муки и представляет собой пробуждающий их оккультный ритуал. Все стихотворение — ритуал. Систематический перечень жестокостей скрупулезностью напоминает перечисления из «120 дней Содома» де Сада. Вместе еде Садом Блейк предвещает появление антропологического синкретизма Фрэзера. «Странствие» восстанавливает кровавые обряды Великой матери. Природа, а не общество — главный театр военных действий для человечества. «Странствие» вдохнуло жизнь в один из выдающихся примеров рок-лирики, в песню «Роллинг Стоунз» «Jumpin’ Jack Flesh»', явно испытавшую его влияние.

Новорожденный сын в стихотворении Блейка обречен на распятие. Неведение развращается познанием, мадонна превращается в ведьму. Бунтарь Орк в старости всегда становится деспотом Уризеном. Серьезным уроком для Блейка стала нравственная несостоятельность Великой французской революции, впавшей в садизм и изменившей своему вдохновителю Руссо. Пытки младенца оживляют в памяти легенды о Прометее, Иисусе и Локи. Блейк отважно наслаивает друг на друга классическую, христианскую и скандинавскую мифологии, не признавая за христианством ни малейшего преимущества. Мазохистски страдающие герои, встречавшиеся нам в произведениях Руссо, Гете и Клейста, привычны для романтического искусства. Здесь младенца отдают на воспитание беспощадному наставнику, как в свое время Ахилла отдали кентавру. Ведьма из «Странствия» — первый пример в литературе XIX века дурно влияющей воспитательницы. Воспитание, или Bildung, ребенка — грубое и исключительно физическое. Обосновывая интеллект телесностью, Блейк опережает Фрейда. В раннем стихотворении «К Тирзе» ведьма и мать — одно существо: «Мать Смертной Участи Моей! / Дарительница Всех Скорбей! / Замазала твоя