Вена. Прогулка по лабиринту - Дарья Викторовна Вильке
7• Глава
Модное венское безумие
Хмурый ноябрьский день очень идет венскому безумию: с утра на городских улицах лежит плотный туман, пряча лохматых гипсовых львов и изломы цветов в югендстиле, превращая старые стены из песчаника в совсем уж средневековые и строгие. Именно в такой день нужно идти туда, где можно отгадать загадку причудливых взаимоотношений Вены с безумием, которое родственно любимой ею смерти, — к Narrenturm, Башне безумцев.
Ее круглый бункер стоит рядом с университетским кампусом в девятом районе, заглядывая в аудитории Института славистики, в помещениях которого когда-то работал Зигмунд Фрейд. И соседство у нее немного безумное, тоже совсем венское: с одной стороны институт патологоанатомов, в котором обычно проходят вскрытия погибших при странных обстоятельствах, с другой — мастерская по изготовлению гробов. Двери мастерской всегда открыты, а в солнечный день на улицу выставляют свежеструганные гробовые крышки. Ну а чуть поодаль — Институт истории медицины Йозефинум, хранящий уникальную коллекцию восковых фигур эпохи барокко.
Narrenturm — Башня безумцев. Около 1904 года. Фото Августа Штауды. Музей Вены
Граффити на фундаменте Башни безумцев: «Я — Зигмунд Фрейд, а банан иногда — это просто банан»
Ремень и наручники на пациенте Башни безумцев. Фото 1930-х годов
Свои странности Вена старательно прячет, будто стыдясь их, как стыдятся, к примеру, безобразного родимого пятна. Она прикрывает их брошками со стразами, кружевными манжетами и стоячими воротниками. Если же всё-таки хочется прикоснуться к другой Вене — городу на грани абсурда, непременно нужно прийти сюда.
Около Башни безумцев нет никаких парков и белок, здесь мрачно и будто всё время сумрачно. Круглая башня с маленькими окошками кажется тюрьмой. Она и была тюрьмой для умалишенных эпохи барокко — император Иосиф Второй устроил революцию в медицине, признав безумие болезнью, но только сумасшедших здесь приковывали цепями к стенам и содержали в крошечных комнатах, где пол был усыпан соломой и испачкан нечистотами, а в окна без стекол задувал ветер — холод считался целительным.
Иосиф разместил в башне 140 человек, по одному или по два человека в камере. Это были именно камеры, не палаты, — потому что целью императора была изоляция больных от общества. Им даже современные по тем временам туалеты сделали в каждой камере-комнате, чтобы сократить контакты с обслуживающим персоналом, которому теперь не приходилось постоянно выносить ночные горшки.
Во внутреннем дворе — давно высохший, увитый плющом колодец. Многое не менялось с тех самых пор, как тут была больница для сумасшедших, говорит мне смотритель, вот эти двери и вот это, посмотрите, — а я верю, потому что всё здание буквально рассыпается. Где-то наверху, на последних этажах, говорит смотритель, не разобранные столетиями акты, над которыми еще работают.
Сегодня в Башне безумцев — Музей патологоанатомии. Но можно прийти сюда и просто так, чтобы пройтись по кругу каждого этажа. Башня похожа на огромное песочное кольцо, накрытое крышей. Почти сразу после постройки венцы прозвали ее «Гугельхупфом императора Иосифа», потому что Наррентурм и вправду похож на этот традиционный круглый венский кекс.
Постройку Иосиф оплачивал из своего кармана — это был практически его частный проект, совсем в духе розенкрейцерства, к которому он, говорят, принадлежал. В строительстве участвовали алхимики, положив в основу расчетов магическую систему чисел, — в вечных попытках слиться с универсумом. Числа башни — 28, 21, 5, 19. Число имени кайзера Иосифа, при котором она была построена, — 1596, сумма цифр — 21, что равняется диаметру башни. Тут нет ни одного случайного сантиметра. И первых сумасшедших в камеры заселяли рано утром определенного числа, в новолуние. На крыше когда-то была деревянная настройка, построенная специально для императора: пока он был жив, он каждую неделю приезжал сюда и поднимался на крышу. Зачем — неизвестно. Кто-то говорил, что кайзер, как и его отец Франц Стефан Лотарингский, занимался там алхимическими изысканиями, но никаких подтверждений этому нет.
Скульптура, украшающая лестницу в Музее истории искусств
Каждый раз, оказываясь в Башне безумцев, я думаю, что это модель нашей жизни. Только мы об этом не догадываемся. Мы бежим по кругу, мимо клеток, в которые заточены другие, нам кажется, что мы забираемся в гору, а на самом деле — просто этажом выше, чтобы снова бежать по кругу и если и замечать — по следам цепей в стенах, по знакомым выщербленным кирпичам, — что мы уже здесь были, то принимать это за совпадение-знамение. Микрокосмос башни повторяет макрокосмос — где выход есть, только мы его не видим, пробегая за кругом круг, ложно поняв направление. Может быть, это и имел в виду розенкрейцер Иосиф Габсбург, когда строил свою башню, и именно из-за этого приезжал сюда каждую неделю?
Как бы то ни было, отношение венцев к безумию — такое же причудливое, как и их вечный роман со смертью. В одном из коридоров Башни висит старая гравюра. На ней изображена Башня безумцев, а на первом плане — щеголь эпохи барокко. Он умильно улыбается, а надпись сообщает: «Wirst Du nicht nächstens mein, So komm ich richtig dahinein» («А если вот-вот не станешь моей, то я загремлю прямо сюда»). В любви, как на войне, все средства хороши. Даже безумие.
Оно начиная с восемнадцатого века постепенно входит в моду в этом городе, становится культом, стилем и иногда — образом жизни.
А начинается всё с того, что в «гугельхупф императора Иосифа», подкупив персонал, приходят богатые горожане и туристы поглазеть на сумасшедших: безумие притягивает так же, как смерть. «Пойдем смотреть на дураков!» — говорили венцы в восьмидесятых годах восемнадцатого века. И семья, прихватив друзей, отправляется к Башне безумцев: «смотреть на дураков» постепенно превращается в излюбленное развлечение выходных дней. Зеваки подходят к окнам без стекол, с любопытством заглядывают внутрь, смеются над мычанием и криками душевнобольных. А если те вдруг молчат, то им кричат что-то оскорбительное и