Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
…В то время, когда приехал к нему Кутузов с дежурным генералом князем Волконским, бригада графа Каменского была опрокинута. Князь Волконский схватил знамя Фанагорийского полка, велел бить сбор и устроил бригаду. Яростно атаковала она неприятеля, причем Фанагорийский полк взял два орудия, но вновь обращена назад, с потерю отбитых у французов пушек, и опять собрана князем Волконским (Михайловский-Данилевский. Указ. соч. С. 157–159).
Кутузов стоял на том же месте и, не отвечая, доставал платок. 1)Из щеки его текла кровь. Князь Андрей протеснился до него. – Вы ранены? – спросил он, едва удерживая дрожание нижней челюсти.
– Рана не здесь, а вот где, – сказал Кутузов, прижимая платок к раненой щеке и указывая на бегущих. – Остановите их, – крикнул он и в то же время, вероятно убедясь, что невозможно было их остановить, ударил лошадь и поехал вправо.
Вновь нахлынувшая толпа бегущих захватила его с собой и повлекла назад.
… – Остановите этих мерзавцев, – задыхаясь проговорил Кутузов полковому командиру, указывая на бегущих; в то же мгновение, как будто в наказание за эти слова, как рой птичек, со свистом пролетели пули по полку и свите Кутузова.
Французы атаковали батареи и, увидав Кутузова, выстрелили по нем. С этим залпом полковой командир схватился за ногу; упало несколько солдат, и подпрапорщик, стоявший со знаменем, выпустил его из рук; знамя зашаталось и упало, задержавшись на ружьях соседних солдат. Солдаты без команды стали стрелять.
– Ох! – с выражением отчаяния промычал Кутузов и оглянулся. – Болконский, – прошептал он, указывая на расстроенный батальон и на неприятеля, – что же это?
Но прежде, чем он договорил эти слова, князь Андрей, чувствуя слезы стыда и злобы, подступившие ему к горлу, уже соскакивал с лошади и бежал к знамени.
– Ребята, вперед! – крикнул он детски-пронзительно. – «Вот оно», – думал князь Андрей, схватив древко знамени и с наслаждением слыша свист пуль, очевидно, направленных именно против него. Несколько солдат упало.
– Ура! – закричал князь Андрей, едва удерживая в руках тяжелое знамя, и побежал вперед с несомненною уверенностью, что весь батальон побежит за ним.
Действительно, он пробежал один только несколько шагов. Тронулся один, другой солдат, и весь батальон с криком «ура!» побежал вперед и обогнал его (Война и мир. Т. I. Гл. XVI. С. 266).
Близкое следование материалу и последующая психологизация его – вот способ отношения Толстого к своему материалу в это время.
Толстой обычно (в начале романа) пользуется источником подряд и не изменяет его мизансцен.
Пользование Тьером такое же, как и Михайловским-Данилевским. Нужно запомнить это место, чтобы потом сравнить его с последующим использованием материала.
Нарастание деформации исторического материала по мере развития романа очень любопытно и сравнительно компактно. Его можно проследить по тому, как Толстой использовал или, вернее, как он изменял пользование одного из своих основных источников – Тьера. Первоначально Тьер был для него исторический источник, впоследствии Тьер сделался объектом полемических выпадов и традицией, подлежащей разрушению. Вот первое упоминание о Тьере:
Тут произошла та атака, про которую Тьер говорит:
«Les russses ses se conduisirent vaillamment, et chose rare à la guerre, on vie deux masses d’infanterie marcher résolument l’une contre l’autre sans qu’aucune des deux céda avant d’être abordée»; а Наполеон на острове святой Елены сказал: «Quelques bataillons russes montrèrent de l’intrépidité» (Война и мир. Т. I. С. 176).
Теперь посмотрим психологизацию Тьера.
Толстой все время пользуется готовыми ситуациями французского текста: Буксгевден стоит, Милорадович молчит, Дохтуров внимателен и т. д., только психологизует их.
Наибольшее совпадение дает сцена разговора Наполеона с пленными русскими офицерами. Здесь снижение исторического материала дано только прилагательными и иным построением фразы. Вместо «смело, но выразительно» ответил Сухтелен оказалось «проговорил обрывающимся голосом Сухтелен».
Это место, как видите, целиком исторично. Способ его включения и метод обработки довольно традиционен. Но не традиционно равнодушие Андрея к Наполеону.
Князь Андрей, для полноты трофея пленников выставленный также вперед, на глаза императору, не мог не привлечь его внимания. Наполеон, видимо, вспомнил, что он видел его на поле, и, обращаясь к нему, употребил то самое наименование молодого человека – jeune homme, под которым Болконский в первый раз отразился в его памяти.
– Et vous, jeune homme? Ну, а вы, молодой человек? – обратился он к нему, – как вы себя чувствуете, mon brave?
Несмотря на то что за пять минут перед этим князь Андрей мог сказать несколько слов солдатам, переносившим его, он теперь, прямо устремив свои глаза на Наполеона, молчал… Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, – что он не мог отвечать ему (Т. I. С. 279).
Место это повторяет встречу Наполеона с раненым Андреем. Сама встреча традиционна, такие мы знаем у Р. Зотова и Ф. Булгарина, традиционна и фраза Наполеона: «Поднять этого молодого человека, ce jeune homme, и свезти на перевязочный пункт». Это место повторяет аналогичное положение Петра Выжигина перед Наполеоном в записи Фаддея Булгарина.
Адъютант, отведите этого храброго и благородного офицера к доктору Ларрею, чтобы он осмотрел его рану… (Петр Иванович Выжигин, нравоописательный исторический роман XIX века Фаддея Булгарина. СПб., 1831. Т. III. С. 148).
Ново здесь только отсутствие реплики Андрея. Я не думаю, конечно, что Лев Толстой заимствовал сцену у Ф. Булгарина. Но он принужден был, по законам жанра, осуществить эту типовую сцену, по-своему переработав ее.
Бытовой материал для Толстого, в частности изображение дворянской жизни в Москве, не подвергался у Льва Николаевича сильным изменениям. Та ирония, которую он вкладывал в свои описания, не идет выше и дальше иронии мемуаристов. Известия о поражении под Аустерлицем даны по Жихареву. Введено только ироническое замечание о причине выбора Багратиона как героя.
На другой день, 3‑го марта, во 2‑м часу пополудни, 250 человек членов Английского клуба и 50 человек гостей ожидали к обеду дорогого гостя и героя Австрийского похода, князя Багратиона. В первое время по получении известия об Аустерлицком сражении Москва пришла в недоумение. В то время русские так привыкли к победам, что, получив известие о поражении, одни просто не верили, другие искали объяснений такому странному событию в каких-нибудь необыкновенных причинах. В Английском клубе, где собиралось все, что было знатного, имеющего верные сведения и вес, в декабре месяце, когда стали приходить известия, ничего не говорили про войну и последнее сражение, как будто все сговорились молчать о нем. Люди, дававшие направление разговорам, как-то: граф Растопчин, Юрий Владимирович Долгорукий, Валуев, гр. Марков, князь Вяземский, не показывались в клубе, а собирались по домам в своих интимных кружках, и москвичи, говорившие с чужих голосов (к которым принадлежал и Илья Андреевич Ростов), оставались на короткое время без определенного суждения о деле войны и без руководителей. Москвичи чувствовали, что что-то нехорошо и что обсуждать эти дурные вести трудно и потому лучше молчать. Но через несколько времени, как присяжные выходят из совещательной комнаты,