Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
Толстой, вчитывая в Тьера определенную свою историческую концепцию и не находя ее, называет лицемерной не поддающуюся толкованию тьеровскую фразу. Два раза задевает Толстой Тьера по поводу термина «гениальный», умело остраняя показания Тьера и иронически давая понять нелепость спора о дате плана, выполнение которого привело в результате к небывалому разгрому армии.
(Тьер ничего подобного не доказывает. У Фена не 4 октября, а 16, 17 сентября. У Тьера именно начало октября, а не 15, которое есть срок предполагаемого выполнения плана. Следовательно, Толстой перевирает все цифры.)
Этот способ дискредитировать противника, оспаривая его придаточные предложения и не точно их передавая, – проявление обычного приема, и можно сказать, что неточность пересказа у Толстого была в это время правилом. Он распространил влияние одних кусков на другие, например чутье офицера Мюрата обращается у Толстого в ненавистный ему эпитет «гениальность», что после комической характеристики, даваемой несколько раз Мюрату, производит снижающий эффект.
Иногда деформация сводится к введению не существующей у источника реплики.
У Тьера Наполеон вовсе не говорит, что «это хорошо».
Ко времени деформации Тьера относится и построение толстовского Бородина, но к описанию Бородина Толстой пришел со сравнительно большим (максимальным для него) материалом. Не изменяя прием деформации, Толстой изменяет ее методы, он переводит точно, не остраняет мест подлинника повторением, но зато сталкивает цитаты, перенакапливает события вокруг Наполеона, в то же время лишая его психологии. Наполеон становится куклой, танцующей без музыки.
Комизм показа Наполеона здесь достигается путем сгущения деталей и перестановкой их, а также путем умалчивания мотивировок и выкидывания психологии.
Я должен извиниться здесь перед своим читателем в том, в чем я не виноват: в чрезвычайной трудности анализа прозы, благодаря величине объекта. В прозе определенный стилистический прием осуществляется и может быть прослежен только на большом пространстве. Выборки не достигают своей цели, потому что изолированный языковой факт выглядит иначе, чем в контексте. Самый факт непрерывности пользования Толстого литературой – парад источников, который он здесь производит, настолько характерен, что в пропуске он сильно снизил бы значение анализа. Начало Бородина открывается у Толстого описанием туалета Наполеона, причем деформация материала состоит в том, что эти процедуры исторически верны не для Бородина, а для комнатной жизни Наполеона, а странными кажутся потому, что происходят на поле битвы.
Здесь совершенно ясна тенденция автора: снижение. Для нас отрывок не вырывается из общего тона толстовской прозы. Но современники очень точно реагировали на это место почти в одинаковых выражениях.
…Но взгляд автора на Наполеона, начиная с изображения его в обнаженном виде, фыркающего под руками камердинеров, вытирающих одеколоном его тучное тело, 24 августа, и кончая описанием его фигуры в конце сражения, где он сидел на Шевардинском кургане: желтый, опухлый, тяжелый, с мутными глазами, красным носом и охриплым голосом, утрирован до крайности.
Мы нисколько не сомневаемся, что приведенные факты не подлежат сомнению, но самый подбор их указывает на натяжку и лишает эти места в романе той художественной правды, которая составляет за этими исключениями отличительные черты таланта графа Толстого (Н. Л. Война и мир, т. 4. // Военный сборник. 1868. № 8. С. 114).
В видах посрамления венценосного корсиканца, силою своей творческой фантазии граф Толстой заставляет в своем романе императорского камердинера растирать эту спину накануне Бородинской битвы одеколоном и жесткими щетками (Отечественные записки. Отд. «Новые книги». 1869. Апрель. № 4. С. 295–296).
Автор представляет накануне Бородинского сражения сцену вытирания императора щетками и опрыскивания одеколоном и следующее затем одевание. Описыванием подобных подробностей граф Толстой думает, по всей вероятности, низвести Наполеона из сана великого человека на степень обыкновенного смертного и, разумеется, не достигает этой цели (Петербургская газета. 1869).
Намеренность «голого Наполеона» станет нам ясна, если мы сообразим, что хотя он и «цитатен», но цитаты перенесены в иной контекст. Наполеон обтирался одеколоном на острове св. Елены в жару, во время безделья, а не под Москвой, перед боем. Наполеон у Толстого слишком мало делает и возится с собой. Накопление забот о себе, так же как и накопление изречений, делает Наполеона комичным.
Далее идет остраненный пересказ аудиенции Наполеона с Фабвье и иронический пересказ поведения Наполеона перед портретом своего сына. Сам портрет описывается методом остранения, начиная от описания способа исполнения картины: «яркими красками написанная». Дальше остранение распространяется на титул и на сюжет картины. Дальнейшее остранение состоит в том, что Наполеон перед портретом своего сына не испытывает, по словам Толстого, никаких эмоций, а благодаря применению этого приема только телесно их имитирует. Если бы вставить сюда психологию, т. е. что Наполеон мог любить своего сына, то цель Толстого здесь не была бы достигнута.
Отрывок второй построен опять на нескольких источниках. Остранение здесь достигнуто накоплением изречений Наполеона, фактически им сказанных в разное время и в разных местах. Они скоплены в одном месте, и Наполеон обращается в какое-то собрание изречений.
Основным приемом этого отрывка и других отрывков является толстовская недоверчивость к связи Наполеона с тем, что происходит на поле сражения. Наполеон оказывается не занятым человеком, а имитирующим занятость.
В комичный мотив превращена беседа Наполеона о выдаче риса гвардии и его сомнение по поводу того, что приказание его выполнено. Здесь опять выдвинута мотивировка наполеоновского сомнения. Дело в том, что французская армия, наступая на Москву, как раз перед Москвой испытала острейшую нужду в съестных припасах, что Толстой хорошо знал по книге Липранди, находившейся у него в библиотеке. Голод во французской армии перед Москвой был сильнее, чем первое время после отступления от Москвы, и сомнение Наполеона в выдаче риса исторически вполне законно, но не соответствует художественному намерению автора, который остраняет это поведение полководца, умалчивая о мотивах поступка.
Образы, данные в этом отрывке: «игра в шахматы» и т. д. – развертываются Толстым в линии из точечных указаний истории и становятся рефреном.
В последнем отрывке любопытно выведение из автоматизации восприятия мальчика с донесением, благодаря подчеркиванию деталей: черные волосы и т. д., и комическое использование Толстым эпитета «любящий путешествовать». Эта фраза, неожиданно попадая в новый контекст, совершенно обессмысливается и производит нужное снижающее впечатление. Я не буду продолжать дальше анализа Бородина, так как русская часть описания дается Толстым в другом приеме и анализирована у меня в главе «Передача события через героя».
Любопытно отметить, однако, здесь, что Толстой подробно
Ознакомительная версия. Доступно 56 из 281 стр.