Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
Перейдем к совету в Филях.
1 Хороша ли, дурна ли моя голова, а положиться не на кого, как на нее.
Здесь описания картины далеко уходят по количеству и качеству подробностей от той, которую мог фиксировать ребенок.
Некоторая субъективность восприятия сохранена только в изображении Кутузова.
Остальные генералы даны традиционно (наружность их описана по «Военной галерее Зимнего дворца» 1844–1847 гг.).
Малашка почти не дана сама, или, вернее, дана в минимуме, количество которого, однако, достаточно для того, чтобы читатель принял мотивированный ею ракурс.
Ввод Малашки, кроме того, позволяет Толстому делать пропуск в описании.
Установка же дана не на «героя», а на материал. Фигура Малашки вызывает у нас, так сказать, условно-литературный рефлекс.
Так зритель шекспировского театра, прочтя на дощечке, выставленной на сцене, «море», если не видит, то принимает море.
Малашка не снабжена другими признаками, кроме – «младенческой наивности». Это так же условно, как образ «рассказчика новеллы». Поэтому Малашка успевает прочесть на своей печи большую сводку исторических описаний и мемуаров (Богданович, Михайловский-Данилевский, Ермолов).
Глава девятая. Язык романа «Война и мир»
I. ЯЗЫК ТОЛСТОГО
Монография об определенном произведении упирается очень часто в неразрешенность общих вопросов. Одним из самых важных предметов анализа должен был бы быть вопрос о языке романа. К сожалению, мы не имеем еще базиса, на котором можно было бы построить исследование о языке отдельного писателя, так как у нас нет объективного анализа общелитературного языка определенных участков нашей литературы. На канонизации разности лексики в связи с жанром основана поэтика времен Ломоносова. Факт, на котором базировалась эта поэтика, все еще не изжит. Жанр тесно связан с «языком». «Жанровое» единство в этом случае крепче «личного». Как известно, один писатель может писать сразу в нескольких жанрах, причем лексика в произведениях различных жанров – различна.
В своей работе профессор Гревс указывает на то, что Тургенев в своих письмах пользовался совершенно иными образами и оборотами речи, чем в своих романах. Мнение Гревса нам тут интересно как проверка определенного факта на среднем читателе.
Если мы возьмем толстовские письма, то все те образы и ту фразеологию, которую мы встречаем у Тургенева в его письмах, мы встретим у Толстого. Таким образом, при разнице характера у Тургенева и Толстого мы можем сказать, что совпадение относится к жанру или что определенные снижающие образы, вытесненные из высокой литературы того времени, жили в жанре писем.
Я не привожу этих отрывков с определением поэзии и прозы как разных способов и[зъяс]няться57, потому что они должны были восприниматься на фоне высокой литературы и поэтому в цитате будут выглядеть неправильно.
Уже несколько раз было убедительно доказано, что различные линии гоголевского повествования, имеющие за собою различные традиции, лексически отличаются; например, «Лирическое отступление» относится к высокой ораторской речи 18 века. Язык «Переписки» Гоголя с друзьями иной, чем язык «Миргорода». Но это тот же самый язык, что язык «Арабесок», и Гоголь, как известно, хотел вставить некоторые статьи из «Арабесок» в «Переписку с друзьями»58, т. е. для Гоголя «Переписка с друзьями» представляет собою непрерывную линию жанра, и мы имеем не изменение автора, а изменение жанра; причем автор, как мы видим, иногда оказывается жертвой жанра. И Гоголь сам несколько смущен эффектом «Переписки», он сказал не то, что хотел, потому что бытие литературного жанра в конечном счете определяет писательское сознание, не доходя целиком до его так называемой психики.
Язык Л. Н. Толстого тоже имеет несколько различных линий. Это замечал сам Л. Н., причем нужно отметить, что язык его поздних философских и богословских произведений не новый язык Льва Николаевича, а язык его старых философских рассуждений.
…Л. Д. Семенов прочел выдержку из записной книжки Льва Николаевича 1865 г. о том, что задача России – освобождение земли от частной собственности. Когда Л. Д. Семенов кончил чтение, Льву Николаевичу как будто все еще не верилось, что когда-то видел он такой сон, и он в удивлении сказал:
– Это то же самое, что я пишу теперь; тут даже – а писал я тогда скверным языком – тот же самый язык, каким я пишу теперь. Это показывает мне то, – продолжал Лев Николаевич радостным голосом, – что мы ошибаемся, представляя себе жизнь души во времени, а она одна, она вся уже есть (Гусев Н. Н. Толстой в расцвете художественного гения).
К постановке вопроса о языке «Войны и мира» мы можем только сделать несколько общих замечаний.
Первое – традиция, на которой ощущался толстовский язык, – это традиция тургеневская. Именем Тургенева упрекают обыкновенно Толстого. Женщина тургеневской языковой традиции Александра Толстая, когда ей пришлось переписывать толстовские вещи, прямо начала править их во имя Тургенева.
…Совсем неожиданно вдруг стали попадаться такие неуклюжие фразы, что я невольно вспомнила «непроходимые болота», как выразился раз о Толстом Тургенев, и не могла решиться ни переступить болота, ни передать печати в этом виде; Кузминский хотя и соглашался со мной, но считал невозможным простым смертным поправлять Толстого. Я, однако ж, настояла на своем (Толстовский музей. Т. I. С. 4159).
Отличие толстовской речи от традиционно-литературной ощущалось и рецензентами.
…Нам кажется, что после Пушкина и Лермонтова, Гончарова и Тургенева писать порядочным слогом не большая трудность для даровитого романиста. Между тем что за язык в последнем романе г. Толстого. Речь его, там, где идет рассказ от лица самого автора, сплетается часто из нагроможденных одно на другое предложений в такие безобразные периоды, с таким частым повторением одних и тех же слов, что напоминает невольно средневековую латынь или писание наших старых приказных. Неужели после стройной и изящной речи Пушкина и Лермонтова можно опять воротиться к языку докарамзинского периода (Сын Отечества. СПб., 1870. № 3).
Причем рецензент настаивает, как видите, на традиции приказной.
Мнение, что язык Толстого плох, поддерживалось и другими рецензентами, но без указания традиций.
…Где же хваленый, блестящий слог гр. Толстого? – спросим мы каждого грамотного русского человека (Петербургская газета. 1869. № 4).
Приведем отрывок из Толстого с курсивом рецензента (Толстой. С. 46, 77).
«…Изредка он взглядывал на знакомую полку, окружающую его, и опять на свои ноги. И то и другое одинаково свое и знакомое ему».
«…Будем совсем, совсем друзьями».
Это относительно блестящего слова – совсем, совсем хорошо! (П. Рецензия на VI том «Войны и мира» // Петербургская газета. 1870. № 2).
Причем рецензент, как видите, здесь протестует против частых повторений
Ознакомительная версия. Доступно 56 из 281 стр.