Личины сексуальности - Палья Камилла

Афинах прекрасный мальчик был идеализированным objet de cuke. В Риме индивиды стали сценическими конструкциями, манекенами, декорациями. Жизнеописания императо-ров-вырожденцев демонстрируют всю несостоятельность современного мифа о личной свободе. На самом деле люди делились на свободных и тех, кого этой свободой давили. Сексуальное освобождение, обманчивый мираж нашего века, завершается апатией и бездействием. Век императора — андрогинность-в-действии. Но счастливее ли император своих республиканских предков с их строгими половыми ролями? Вытеснение дает смысл и цель.

Чем нравственнее император, тем менее он склонен к театру. Дион говорит о жене императора Траяна: «Когда Плотина, его жена, впервые вступила во дворец, она обернулась так, чтобы стать лицом к лестнице и народу, и сказала: „Я вхожу сюда такой, какой хочу быть, когда уйду отсюда". И на протяжении всего правления она вела себя так, что ее невозможно порицать»³⁵. С прямотой первых римлян Плотина отвергает случайные метаморфозы личности. У нравственного человека — одна личина, предопределенная великой цепью бытия. Платон отвергает мифы о богах, изменяющих форму: «Но то, что находится в наилучшем состоянии, менее всего изменяется и сдвигается под действием другого... Всякий бог, будучи в высшей степени прекрасным и превосходным — насколько лишь это возможно, — пребывает попросту всегда в своей собственной форме»³⁶. Добродетель и божественность — единые, однородные, аполлонические. Поэтому императрица Плотина сопротивляется мирской практике самоделения. Множественность личины — анархия. Гермес — вор. Поэтому неоклассический XVIII век, в отличие от Возрождения, андрогина: Поуп высмеивает эпицена лорда Гарви, отвергает презревшего великий закон природы, сравнивая его с мальчиком Спором, бывшем на содержании у педераста Нерона. Спор отказался ограничивать себя одной социальной либо сексуальной ролью, нарушая границы между мужским и женским, млекопитающим и рептилией, даже между органикой и неорганикой³⁷. По мнению Поупа, человек знает свое место и свое лицо. Нет никаких масок.

Театрализованное перевоплощение, искушение нашего времени, никоим образом не может быть согласовано с нравственностью. С античных времен профессиональный театр не одобряется моралистами. Самодержец, художник, актер: свобода маски волшебна, но неустойчива. Появление императора на сцене шокировало, так как актеры были деклассированной группой, исключенной из римского гражданства. Блаженный Августин осуждает «утонченное безумие сценических игр» и «душевную язву и заразу» — театр³⁸. Тертуллиан сетует на то, что театр аморален, что его часто посещают проститутки, порой они даже забираются на сцену, чтобы предложить себя. Первые английские актрисы конца XVII века известны неразборчивостью связей. В 1969 году нью-йоркский светский календарь не публикует имени мужчины, вступающего в брак с кинозвездой. Пуритане, ухитрившиеся закрыть театры на восемнадцать лет, приравняли вымысел к обману. Они были правы. Искусство открывает путь ухода от морали. Актеры живут в мире иллюзий, они — пародийные шаманы, наполненные бытием. Ловкие производители настроения и жеста, они скользят по краю общепринятого. Актер и художник первыми улавливают исторические изменения. Они пишут сивилловы листы западных личин сексуальности.

Римский декаданс стал последним столкновением апол-лонических и дионисийских элементов языческой культуры. Устойчивость и мощь римской республики исходили из синтеза аполлонического культа государства с архаическими и хто-ническими ритуалами. Главные раннеримские боги были мужчинами, а богини плодородия были им подчинены. Хотя отправление культа Великой матери было введено в 204 году до н. э. и всегда оставляло выбор аристократам, ее популярность в период империи стала значительным отступлением от первоначал Рима. Она приходит из Восточного Средиземноморья, из стран не столь благодатной и куда более самовластной природы. Каково значение этого поворота к женскому божеству: культурный прогресс или отступление? Тогда и теперь принятие культа Великой матери в урбанистическую эпоху — симптом декаданса. Римляне эпохи империи уже не жили в природных циклах и в соответствии с природными циклами. Великая мать меняет свою порождающую жизненную силу на садомазохистскую личину сексуальности. Она — абсолютная госпожа. В позднем Риме отношение к истории было пассивным. Декаданс — соприкосновение примитивизма и утонченности, возвращение истории к своему началу. Римская Великая мать с ее многочисленными именами и символами обременена прошлым. Ее беременность — хранилище, еще один Александрийский музей.

Великая мать стала средоточием новых страхов и духовных исканий, удовлетворенных лишь по упрочении христианства. Отцы церкви признали в Великой матери врага Христа. Блаженный Августин, писавший в поворотный для западной культуры момент (ок. 415 года н. э.), называет обряды Кибелы «гнуснейшими», «святотатственными», «нечестивыми», а ее посвященных — «забывшими о всякой стыдливости мужчинами

и женщинами, женоподобными людьми»: «Что после этого назовем святотатством, если это — священнослужение, или что будет осквернением, если это — омовение?.. Великая мать победила всех сыновей-богов величием не божественности, а преступления». Кибела — «чудовище», навязывающее «безобразие, соединенное с жестокостью» своим оскопленным жрецам. Даже Юпитер так не грешил: «Среди любовных связей с женщинами он опозорил небо связью с одним лишь Ганимедом; а эта столькими женоподобными людьми, публично признанными, и землю осквернила, и оскорбила небо»³⁹. Подобно самому Риму, Великая мать — блудница вавилонская.

Христианство и не могло терпимо отнестись к языческому соединению секса, жестокости и божественности. Оно оттеснило хтоническую природу в преисподнюю, кишащую средневековыми ведьмами. Даймонизм стал демонизмом, заговором против Бога. Качества палестинского мученика, подчеркивающие его кротость, — любовь, нежность, милосердие, — стали новыми добродетелями. Языческое поклонение силе превратило политику в кровавую баню. Поздний Рим впадал то в истощение, то в зверство. Бичевание и оскопление в материнских культах — жертвенные символы человеческой зависимости от природы. Но в империи побои стали извращением, а кастраты — профессионалами. Масса скопцов в париках, гриме и ярких женских одеждах странствовала по городам и большим дорогам, била в цимбалы и просила милостыню. Апулей описывает таких «возликовавших нестройным хором ломающихся, хриплых, пискливых голосов»⁴⁰. Статус евнухов в империи высок. Церковные лидеры презирали их. Христианская строгость по отношению к сексуальным ролям ведет исчисление от этой поры крайних, вычурных личин. Оскопленные приверженцы Великой матери, превращающие ритуальную оргию в бульварный маскарад, навсегда испортили репутацию женоподобным или гомосексуальным мужчинам. Когда женщина занимает место в христианском пантеоне, она становится кроткой Девой, лишенной даже намека на животность. Изгнанная Августином Великая мать исчезает более чем на тысячелетие. Но она возвращается во всем блеске славы в искусстве романтизма, на волне интереса ко всему архетипическому.

Хотя христианство разрушило внешние формы язычества, оно так и не прервало языческой преемственности личин сексуальности, скрытой в языке, идеях и образах. Христианство унаследовало от иудаизма подозрительность к идолотворчеству, но в период распространения пришло к использованию изображений в качестве дидактического инструмента. Ранние христиане происходили из неграмотного низшего класса. Христианская изобразительность — первые рудиментарные каракули, новое пещерное искусство римских