Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
Глава первая. Л. Н. Толстой в эпоху написания «Войны и мира»
Тот человек, о котором я буду писать сейчас, – это не просто Лев Николаевич Толстой, а это – Лев Николаевич Толстой 60‑х годов. Тот самый Толстой, от которого другой, позднейший Лев Николаевич, отказывался. И люди, которые уважают Льва Николаевича Толстого и безусловно его принимают, должны сказать себе, какого именно Толстого они принимают. Безусловно принятый Лев Николаевич Толстой – явление более позднее.
Так делали либералы начала ХX века. Еще Михайловский принимал Толстого постольку поскольку, и традицию его в своей статье восстанавливал Плеханов:
Прежде, скажем, в эпоху покойного Михайловского, Толстого любили передовые русские люди именно только «отсюда и досюда». И это было гораздо лучше (Плеханов Г. В. Статьи о Л. Толстом. М.: ГИЗ, 1923. С. 70).
Итак, напомним о времени.
Шло так называемое освобождение крестьян. В более далеком прошлом было Крымское сражение и восстание Польши. Сознание неустойчивости положения было общее в дворянском обществе.
Шли шестидесятые годы – время реформ под угрозой революции, уже не предчувствуемой, а твердо знаемой. Бакунин ждал ее назавтра… это было неверно. Но вот 24 июля 1860 года А. В. Головнин из села Гульки (нужно только предупредить, что этот Головнин вскоре стал министром народного просвещения) пишет:
Признаюсь, что будущее кажется мне крайне беспокойным… Что же делало правительство в то же самое время, для этих же мест взамен всех податей? Ничего для церкви, которая существовала народными приношениями (свечной сбор), ничего для народного просвещения, ничего для дорог, так как они находятся в том же положении, в котором они находились во времена нашего предка Рюрика. А так как каждая несправедливость всегда наказывается, то я уверен, что наказание это не заставит себя ждать. Оно настанет, когда крестьянские дети, которые теперь еще только грудные младенцы, вырастут и поймут все то, о чем я только что говорил. Это может получиться в царствование внука настоящего государя… (писано в начале царствования Александра II).
Вопрос о крестьянстве, о его революционном настроении был очень злободневен. Именно поэтому Л. Толстой о нем не писал. Он вытеснил предчувствие бунта изображением его подавления. Дворянин Ростов легко разогнал крестьян. Н. Ростов здесь идеальный исправник. Этот административный способ ликвидации беспорядков был отмечен как дворянская и чиновничья мечта еще Гоголем.
На это полицеймейстер заметил, что бунта нечего опасаться, что в отвращение его существует власть капитан-исправника, что капитан-исправник, хоть сам и не езди, а пошли только на место себя один картуз свой, то один этот картуз погонит крестьян до самого места их жительства.
Фет – мировой судья – с горем рассказывает о том, как он быстрыми распоряжениями об аресте прекратил забастовку на железной дороге и как потом оказалось, что поступил он по закону неправильно. Дадим ему слово:
…в 8 часов вечера, в чудесный июньский день, вошел уже к орловскому прокурору, которого застал за семейным чайным столом. Когда я вкратце изложил ему свое дело, он с воодушевлением воскликнул: «Вы поступили прекрасно, энергично и разумно! – и прибавил как бы про себя: Но незаконно».
…Бегу к губернатору.
Орловским губернатором на этот раз был мой давнишний знакомый и приятель Логинов.
– Как я рад! – воскликнул входящий Логинов. – Садитесь, будем чай пить.
Я объяснил ему дело.
– Прекрасно! – воскликнул он. – Общественное сооружение и явное сопротивление властям. Я обязан дать вам в помощь военную команду; на это прямой закон, я вам сейчас его покажу, – продолжал он, направляясь к книжной полке и снимая толстый том.
Порывшись некоторое время, он сказал уже минорным тоном: «А ведь я должен вам сказать предосадную вещь: команда высылается только в случае сопротивления при сборе казенных податей. А в данном случае я оказываюсь бессильным».
Дело кончается вздохом.
Я отпустил их, и на другой день все рабочие с Золотаревской трубы разбежались (Фет А. Мои воспоминания. Ч. II. С. 140–152).
Вот эта самая жажда непосредственного действия и выразилась в поступке Николая Ростова. Поэтому он так болезненно ощущался современниками, и современники связали Николая Ростова еще тогда с исправником (см. «Искра» 1869 г.; текст и рисунки М. Знаменского (Василия Курочкина)).
Организационно это вылилось впоследствии в институт земских начальников.
Обычно говорят о том, что Лев Николаевич Толстой, несмотря на то что он был помещиком, и крупным помещиком, смог создать «Войну и мир». Это неверно.
Лев Николаевич именно поэтому и смог создать «Войну и мир», т. е. эта вещь создана особенностями его психики, его способа хозяйствовать, его манеры жить. Лев Николаевич Толстой – самый помещичий писатель. Другое дело, как были прочтены его произведения через много лет. Здесь мы попытаемся рассказать, что представлял собой в это время Лев Николаевич Толстой.
Прежде всего – Лев Николаевич не профессиональный писатель. Ко времени появления «Войны и мира» Толстой переживал период литературного упадка. Вообще он проходил в русской литературе стороною, но к шестидесятым годам этот писатель, которого всегда, упоминая, оговаривали как явление забытое или как явление, не отмеченное критикой, этот писатель был забыт на самом деле. Лев Николаевич ревновал к своей литературной славе. Об этом он сам пишет так:
…Репутация моя пала или чуть скрипит, – и я внутренно сильно огорчился; но теперь я спокоен, – я знаю, что у меня есть, что сказать, и силы сказать сильно; а потом, что хочешь, говори, публика (Бирюков. Биография. Т. I. С. 347).
К стр. 45. Глава I
Рисунок из журнала «Искра» 1869 г. № 5. Карикатура относится к серии пародий на «Войну и мир» – «литературно-рисовальное попурри М. Знаменского» (Василия Курочкина). Рисунок восстанавливает традиционную вытесненную Толстым тему бедности русской деревни. Под иллюстрацией в журнале был текст:
Покончив с Москвою на время, хочу повести вас в деревню. Не бойтесь, настолько эстетику знаю, что чувство изящного я не нарушу – не патриот я, избушек мужицких показывать вам не намерен. Герои мои покрупнее.
PS. Разве уж выйдет случай такой, что барские ручки работы запросят насчет зуботычин – ну тогда и крестьяне на сцену!
К стр. 46. Глава I
Из того же журнала, того же автора, напечатана в № 15 за 1869 г. Карикатура любопытна использованием толстовского приема передачи через героя. Сам Толстой использовал Лаврушку для снижения Наполеона, карикатурист распространил Лаврушку-пересказчика на передачу Николая. Текст под карикатурой:
Я так полагаю, «что весь мир разделен на два неравные отдела. Один – наш Павлоградский полк, а другой – все остальное». С эфтим и их с-во граф Ростов согласны. А все в мире разделяется на три темпа. Сие последнее они от того говорят, что оченно к музыке пристрастны, и когда им в Москве удалось взять втору в терции высокой ноты, то в душе их тронулось что-то лучшее, что только было в душе их, и тут они подумали, что можно зарезать, украсть и все-таки быть счастливым.
Одначе мой барин Денисов поехал насчет провианту переговорить и встретимши там чиновника провиянтского и там сейчас же, «как ты нас с голоду моришь?!» «А… распротакой, сякой», и начали катать. Тогда их отдали под суд, и они сделались через энто самое несчастными.
Его тетка в том же периоде отмечает неуверенность Льва Николаевича. И совпадение этих двух показаний чрезвычайно характерно:
…В эту зиму он приносил нам иногда кое-что из своих неизданных сочинений. Так, например, «Семейное счастье», «Три смерти» были впервые читаны у нас. Читал он плохо, застенчиво, – и благодушно выслушивал всякое замечание. Скрывал ли он свое самолюбие или