Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
Всего вероятнее, что в то время он смотрел еще на себя, как на дилетанта-писателя, сам не ожидая, что из него выйдет.
Иначе, как мог бы он беспрестанно увлекаться совершенно посторонними предметами… (Толстовский музей. Т. I. С. 14).
Итак, пункт 1‑й – писатель-дилетант, не профессионал.
Профессионализм Льва Николаевича – явление более позднее, чем начало работы над «Войной и миром». В эпоху «Анны Карениной» Лев Николаевич уже профессионал. С этим моментом совпадает изменение его общественной установки и «роман» с Михайловским. Но в той своей части, в которой Л. Н. и является писателем, Лев Николаевич не просто писатель, а военный писатель, как оценивают его все современники. О Толстом как о военном писателе пишут самые разнообразные люди: Дудышкин, Сычевский и т. д. и т. д.
Лев Николаевич хотел даже издавать военный журнал, причем чрезвычайно преувеличил количественную значимость военного сословия. Для него военные – половина читательской публики.
В письме к Н. А. Некрасову, написанном Толстым, когда судьба его журнала уже решилась и об этом узнал и сам Л. Н., говорится, что
основная мысль этого журнала заключалась в том, что ежели не бо́льшая часть, то верно бо́льшая половина читающей публики состоит из военных, а у них нет военной литературы, исключая официальной военной литературы, почему-то не пользующейся доверием публики и потому не могущей ни давать, ни выражать направления нашего военного общества. Мы хотели, – пишет он, – основать листок, по цене и по содержанию доступный всем сословиям военного общества, который бы, избегая всякого столкновения с существующими у нас военно-официальными журналами, служил бы только выражением духа войск (Толстой – 1850–1860 / Ред. Срезневского. Л.: Изд. Академии наук СССР, 1927. С. 35).
Тема Севастопольских рассказов сперва была темой для группы военных писателей, она выражала необходимость сословия писать. Стихотворение, вышучивающее русские неудачи, скомпрометировало имя Л. Н., и в журнале ему было отказано.
Элемент военности и сдвинул Толстого, вероятно, при выборе темы. Он хотел писать нечто историческое, причем начал двигаться вдоль истории, от декабристов назад. От декабристов к преддекабристам, т. е. к военным людям 12‑го года и от 12‑го года к 1805 году с мотивировкой, что ему неудобно писать о победах, не написав предварительно о поражениях.
Отношение 12‑го года к восстанию декабристов для Толстого не отношение причины к следствию, потому что у Л. Н. его офицеры за границей не реагируют на окружающий мир. Николай Ростов разделяет всю вселенную на Павлоградский полк и все остальное, что резко осмеивали карикатуристы. Это деление неверное для эпохи Л. Н. Толстого.
Обычно упрекают Л. Н. в том, что он делал людей 12‑го года слишком сложными, что они слишком много знают. Об этом много писал Константин Леонтьев.
Это верно отчасти потому, что люди «Войны и мира» – это люди Крымской кампании, берущие реванш в истории. Но с другой стороны – герои Толстого проще своих исторических прототипов: беднее и глупее.
Скромный Радожицкий – артиллерист, выигравший своей батареей сражение и знающий об этом, – сложнее Тушина. Радожицкий не имеет крепостных крестьян, но он не такой маленький забитый человек; он читал Шиллера, Гёте, он понимает, как бедна Россия, и, возвращаясь обратно домой, чувствует если «не гнев, то сострадание».
Лев Николаевич эти моменты взаимоотношения русских с заграницей вытеснил из своего романа, и поэтому Денису Давыдову у него незачем вспоминать о Тугендбунде и нечего с ним спорить, он его не заметил. Тут важно сказать, что Васька Денисов любопытнейший пример толстовского снижения. Денис Давыдов, переписывающийся с Вальтер-Скоттом, теоретик партизанской войны, друг Пушкина, скептик в истории (смотрите его отношение к легенде «О девице-кавалеристе»), этот Денис Давыдов не принял бы в свою компанию Ваську Денисова.
Итак, выбор темы 12‑го года был подсказан не только реваншными соображениями Льва Николаевича, но и явно военными интересами. Формулирую еще раз: «Войну и мир» писал писатель-дилетант, он же военный писатель. Это был человек отдельный от своей эпохи, правда, живущий в ней, но отдельно, со своей отсталой группой. И ему человек с купеческими интересами, Боткин, должен был многое объяснить в смысле происходящего.
Иностранец с острым взглядом по карточке замечал отличие Толстого от современных ему писателей:
…На одном портрете 1856 года он изображен среди группы писателей – Тургенева, Гончарова, Островского, Григоровича, Дружинина. Рядом с их непринужденными фигурами он поражает своим аскетическим, грубым видом, костлявым лицом, впалыми щеками, угловато сложенными руками. Он стоит в офицерской форме позади этих писателей, и кажется, что он скорее сторожит этих людей, чем принадлежит к их компании: так и кажется, что он собирается отвести их обратно в тюрьму (Сюарес. Толстой. 1899).
Постоянные ссоры Тургенева с Толстым – это ссоры людей, которые живут одновременно, но как будто бы принадлежат к разным эпохам.
Перед смертью профессиональный писатель И. Тургенев обратился к Толстому с профессиональным трогательным призывом – писать.
Мы знаем холодный отстраняющий ответ Толстого в словах, сказанных им через много лет.
Почему великий писатель земли русской? Почему не воды? Я никогда этого не мог понять! (Лев Толстой в последние годы его жизни. С. 202.)
Итак, отставной военный небольшого чина вернулся в свое имение. Для нас Лев Николаевич – граф и большой писатель, и поэтому мы воспринимаем его как помещика, крупного по быту, но житье в имении Толстых было гораздо тише. Пустели дворянские усадьбы. Брат Льва Николаевича, Николай Николаевич, жил совсем скромно среди диванов с ситцевой обивкой и мух и мешал свой салат железным ножом, черня его окисью железа. Сергей Николаевич жил в Пирогове, и там было запустение.
Гораздо позднее, осматривая Ясную Поляну, хитрый Розанов точно определил отношение быта Льва Николаевича Толстого к тому быту, который описывал граф Толстой.
Я еще раз посмотрел на пустые, далекие от великолепия комнаты. Здесь не стала бы танцевать Анна Каренина (Розанов В. Поездка в Ясную Поляну. С. 296).
Братья Толстые жили дружно. Они ездили друг к другу в желтой коляске. Откуда эта коляска? Мы знаем. Она описана в первом томе бирюковской биографии как карета бабушки. Желтая она была потому, что тогда (во время бабушки) других не было (Бирюков. Биография. Т. I. С. 28).
Эта же коляска описана Фетом:
…его желтая коляска, запряженная тройкою серых, нередко останавливалась перед нашим крыльцом.
Не могу пройти молчанием этого экипажа, которого никак не могу в воспоминании отделить от прелестной личности его владельца. Хотя мы и называли этот экипаж коляской, но это была скорее большая двухместная пролетка без верха, но с дверцами, повешенная на четырех полукруглых рессорах. Коляска эта явилась на свет в те времена, когда желто-лимонный цвет был для экипажей самый модный и когда экипажи делали так прочно, что у одного, даже многолетнего поколения не хватало сил их изъездить. Блестящим примером тому могла служить наследственная Никольская коляска, у которой все четыре рессоры самым решительным образом подались вправо, так, что левые колеса вертелись на виду у седоков, тогда как правые были скрыты надвинувшимся на них кузовом, и кучер сидел на козлах не против коренной, а против правой пристяжной. Раза с два приходилось мне впоследствии проехать с Н. Н. Толстым в этой коляске на почтовых под самую Тулу и обратно, и не было примера утраты малейшего винта или гайки. Я как-то заметил Н. Н., что его коляска – эмблема бессмертия души. С тех пор братья Толстые иначе ее не называли (Фет А. Мои воспоминания. Ч. I. С. 238).
Эта коляска не случайна. Она изображает отсталость быта, выключенность отдельных участков
Ознакомительная версия. Доступно 56 из 281 стр.