Роден - Дэвид Вейс

С печалью думал он о том, что мир не столь упорядочен, как человек себе представляет, не столь совершенен. Не красота и истина главенствуют в жизни человека, а смута, сомнения, грехи. Даже тело человеческое, столь прекрасное и одухотворенное в пору расцвета, разрушается раньше срока от любовных излишеств, честолюбивых стремлений и жадности. Любовь граничит с безумием, изнашивающим тело. А вожделение часто подобно пытке. И чем чувственнее тело, тем скорее оно увядает.

И теперь Огюст знал то, что начал понимать уже тогда, когда Гамбетта развил свою идею ада: он должен создать мир людей, осужденных на вечные муки.

С самого начала, с первых же заготовок слова Данте «Оставь надежду всяк сюда входящий» не давали ему ни минуты покоя. Всем людям, если они честны сами с собой, думал он, знакомо это чувство отчаяния, некоторые испытали его не раз. Не надо забывать об этом. Он должен выразить эту идею с помощью самого совершенного и самого сложного инструмента на свете: обнаженного человеческого тела.

Подгоняемый разыгравшимся воображением, Огюст дни и ночи работал над архитектурным планом дверей. Начал с подражания Гиберти, расчленил двери на восемь панелей, по четыре с каждой стороны, но вскоре понял, что это ошибка. Постепенно отдельные панели слились в одно огромное скульптурное полотно. Высота двери выросла до двадцати футов, и ширину пришлось удвоить до восьми футов. Это был гигантский замысел, и были минуты, когда Огюст пугался его, но остановиться уже не мог. Дверь стала двустворчатой, а затем превратилась во врата. Название «Врата ада» стало неизбежным, а грандиозность заключенного в нем замысла обостряла работу ума, и теперь, когда рука скользила по бумаге, эскизы, казалось, рождались сами собой. Пока он не гнался за отделкой, вначале надо перенести все идеи на бумагу. Огюст творил со страстью, переходящей порой в экстаз.

Неделя проходила за неделей, и вот он представил эскизы Турке. Но тут его охватил страх. Министерство не одобрит его замысел — никогда ему не сделать «Врата», уложившись в десять тысяч франков и в сроки, которые ему предложены. Замысел слишком грандиозен, снова он взваливает на себя непосильное бремя; чтобы закончить двери, потребуется много лет.

Однако, когда в ближайшие дни Турке ничего не дал ему знать, он стал проклинать министерство. Они должны дать ему этот заказ. Томясь от ожидания, Огюст делал наброски и лепил множество торсов, деталей и голов. Мысль, что ему не придется работать над «Вратами», заставляла его чувствовать себя таким же проклятым, как те люди, которых он задумал лепить. Образы Уголино, Паоло и Франчески^[74] стояли перед глазами неотступно.

IV

История этой трагической любви напомнила ему о Мадлен. Но отправиться к ней было неловко. Он обещал зайти через две-три недели, а прошло уже несколько месяцев, и он был уверен, что она забыла его. Поэтому немало удивился, когда однажды, в солнечный день, Мадлен появилась в дверях его мастерской на улице Фурно, в квартале Вожирар. Огюст начал было оправдываться, но Мадлен прервала его. Она знала, что его отвлекла работа над «Вратами» и что, пока все не было улажено, он не мог думать ни о чем другом. Она все так понимала, что он просто ушам своим не поверил и решил, что это неспроста — верно, ей что-нибудь нужно. Однако это ничуть не уменьшало радости снова видеть ее.

Мадлен сказала:

— Вы так и не предложите мне войти?

— Я думал позвать вас, когда получу новую мастерскую, — пробормотал он, все еще стоя у двери.

— Но вы ее не получите, пока не решат вопрос с заказом.

— Откуда вы знаете о заказе?

— Теперь вас все знают, Огюст. И много разговоров о том, как вы будете делать двери.

— Мне еще даже не дали заказа.

— Получите, ведь Гамбетта за вас. Раз Гамбетта вами заинтересовался, значит, все в порядке. Считают, что он прочит себя то ли в Наполеоны, то ли в Робеспьеры, особенно после того, как он увлекся этими «Вратами ада». Звучит изумительно.

— Но не так все просто, — мрачно сказал Огюст. — Не надо было соглашаться.

— Тогда откажитесь. Пока еще не поздно.

Он сердито уставился на нее: что она, дразнит? Или помучить захотела? Хватит с него мытарств и с этими вратами.

Он сказал:

— Когда получу новую мастерскую, я сделаю ваш бюст.

— Работая над вратами? — В глазах Мадлен было недоверие.

— Сделаю. Вот увидите. — Но так и не пригласил ее войти, а условился пообедать с ней в маленьком кафе на улице Риволи.

V

Буше, прослышав от встревоженного Пруста, что размеры «Врат ада» катастрофически растут, тоже посетил Огюста в мастерской. Он не церемонился, а на правах старого друга сразу перешел к делу; он был так же озабочен, как и Пруст, и предупредил:

— Вы становитесь несносным, как Микеланджело, у вас его размах. Вы никогда не завершите этот памятник^[75]. Кончится тем, что он станет вашим надгробием.

— Я буду работать как каторжник.

— Но вы замыслили чуть не сотню фигур.

— Они будут небольшими.

— Пусть так, но ведь вам потребовалось два года на «Бронзовый век» и «Иоанна».

— Тогда я еще учился.

— Вы сошли с ума. Вам не хватит и ста лет.

— Я обещал сделать «Врата» за три года.

— Невозможно. На одну только архитектурную работу уйдет три года.

— Знаю. Гиберти не хватило жизни, чтобы закончить «Райские двери». Но я справлюсь. И Гамбетта поддержит.

— Кто, Гамбетта?

— Пруст и Турке — тоже.

— Дорогой друг, этих троих объединяет только то, что они французы, а единственное, что объединяет всех французов, — это то, что они никогда не сходятся во мнении. Иначе они не были бы французами. Сейчас Гамбетта — лев политических джунглей, и он по крайней мере не оглядывается вечно на восемнадцатый век и не поминает имя Наполеона, словно это имя всевышнего. Но через три года Гамбетта может оказаться не у власти, и в правительстве у вас не окажется ни единого друга.

— Меня поддержат, кто бы ни был у власти. «Вратам» будут поклоняться, как святыне.

Буше с сомнением посмотрел на Огюста и переменил тему:

— Сколько вы получите за работу? Хватит хотя бы, чтобы оплатить стоимость материала?

— Не знаю, я просил десять тысяч.

— Значит, дадут пять. Они всегда дают художнику половину того, что он просит, а художник, благодарный за все, что бы ему ни дали, просит половину того, что ему полагается за труды. Сколько бы вам ни дали, все равно будет мало.