Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс
Выставленные экспонаты – отнюдь не собрание щемящих воспоминаний, а череда обстоятельств или, как заметила антрополог Энн Лора Столер, «долговременность», обозначающая не «неотвязные» воспоминания, а принудительную и безжалостную неумолимость, суровость и жестокость, принуждение и, возможно, даже наказание. Согласно Столер, как для всей империи, так и для музея мировой культуры продолжительность – это не просто следы или пережитки прошлого, а воспроизводящееся постоянство «насильственного отъема»[49].
Антропология так и не сумела предложить теорию «постоянной» экспозиции в музеях неотчуждаемой культуры, то есть предметов, которые нельзя никому отдавать, а также теорию сохранения похищенного. Как писал Мосс, «отказ отдавать, нежелание предлагать, а также отказ принимать предложенное равносилен объявлению войны, поскольку это отказ от договоренностей и общности»[50]. Что же тогда можно сказать об отказе возвращать изъятое?
* * *
Созерцательный период антропологической теории исследования материальной культуры подходит к концу. Тяжелое положение африканских музейных коллекций из Нигерии, Египта, Эфиопии или с противоположного конца континента достигло своего апогея. Антропологическая и археологическая науки должны начать рассматривать ограбление Африки не как побочный эффект существования империи, а как основную технологию экстрактивного и милитаристского капитализма и непрямого управления, когда музеи «мировой культуры» были соучастниками насилия и остаются таковыми по сей день. Наше представление о незаконном отчуждении должно отвергнуть заимствованное из римского права различие между движимым имуществом или личной собственностью и «неотчуждаемостью» земли. В рамках поселенческого колониализма мы привыкли к дискуссиям о праве на землю и коренных сообществах. Однако дискуссии о священных предметах, принадлежавших королевским особам или игравшим иную роль, которые также являются неотчуждаемыми и не могут передаваться другим людям, происходят в ином контексте. Похищение ценностей являлось отнюдь не следствием «маленьких войн» за колониальную экспансию в Африке, как утверждали представители викторианской эпохи. Грабеж и мародерство были так же важны для экстрактивного и милитаристского колониализма, как земля для колониализма переселенческого, но эта модель, преобладающая в англофонной академической дискуссии вокруг европейского империализма, ограничила наши представления об отчуждении собственности и роли колониализма в расовой идеологии, что резко контрастирует с генеалогией Raubkunst – процесса изъятия предметов якобы дегенеративного искусства у тех, кто причислялся к низшим расам. Это отмечали Эме Сезер, Свен Линдквист и другие, начиная с Африки 1890-х и заканчивая Европой 1930-х годов.
«Существуют два возможных источника богатства, – однажды написал антрополог Маршалл Салинс, очерчивая альтернативы рыночной экономики, – потребности могут быть с легкостью удовлетворены либо при помощи избыточного производства, либо при помощи снижения уровня потребностей»[51]. К сожалению, существует и третий способ: насильственный отъем. Какой же способ производства можно классифицировать именно так? Совершенно очевидно, что он имеет отношение не только к предметам, но и к образам. Использование ручки и бумаги для создания карты, заполнения книги учета или написания этой книги может также являться актом отъема. Конечно, если он в какой-то степени является продуктивным, то представляет собой хищнический способ культурного производства, начиная с самых экстремальных и опасных форм того, что сегодня мы называем «культурной апроприацией». Теория отъема требует от нас говорить не только об истории предметов, но и об уничтожении людей, ценностей и культуры, то есть об «истории смерти».
3. Некрография
Начиная с 1990-х годов две господствующие абстрактные и консервативные теории материальной и музейной культуры превалировали во всех объективных дискуссиях о колониальном насилии и культурной реституции. Первая теория связана с делом о «мраморах Элгина» – классических греческих мраморных скульптурах, созданных в 5 веке до н. э. и привезенных в 1812 году в Британский музей Томасом Брюсом, седьмым графом Элгином; именно эта дата является отправной точкой дискуссии о культурной реституции. В январе 2019 года Хартвиг Фишер, директор Британского музея, заявил, что «когда вы переносите объекты культурного наследия в музей, вы вырываете их из контекста. Однако такое перемещение также является актом творчества»[52].
Существует мнение, что в «культурной биографии объектов» каждое новое событие наслаивается на предыдущее, поэтому их присоединение к музейной коллекции, как и любой дар, которым обмениваются государства или друзья, представляет собой очередной слой, прибавляемый к биографии объекта: он создает новые ценности, последовательности, социальные связи и культурные значения[53]. Всего одно поколение назад идея «социальной жизни вещей»[54] стала важным аналитическим инструментом изучения материальной культуры. Но со временем из-за постоянного присутствия термина в лексиконе музейных кураторов[55] его стали использовать сотрудники пресс-служб британских национальных музеев, чтобы преуменьшить важность требований реституции ценностей, собранных в эпоху европейского колониализма, сместить фокус внимания и потворствовать нашему нежеланию осмыслить прежний «режим ценности», когда преступные действия не считались предосудительными – и все это ради оправдания нескончаемых проявлений несправедливости. Распространение «биографии объекта, его универсального характера в процессе изучения истории искусства, антропологии и музееведения, которые остаются почти неизменными на протяжении 60 лет, когда самой популярной темой сочинения в британской школе была “биография пенса”»[56], способствовало упрочению музейных историй происхождения экспонатов, преувеличению стабильности и взаимосвязи объектов, перемещенных из одной среды в другую, словно существовали множественные контексты и уникальные объекты, мультикультурализм и статичный характер экспонатов, изменчивые значения и незыблемые предметы, а концентрация на вещах давала нам ощущение фундамента, предметности, «материальности». Однако на самом деле эти объекты пробуждают ощущение устойчивости лишь у директора музея, наделенного особыми привилегиями, или далекого от реальности попечителя, полагающегося на темную магию консервации и курирования. Мы можем не сомневаться лишь в том, что стойкая популярность объектно-ориентированных историй и сопровождающей их ложной предметности привела к усилению застарелого колониального неравенства, обострившейся и непрекращающейся дегуманизации и процесса отъема собственности.
Подобно тому, как идея культурной биографии являлась способом пресечения любых дискуссий о непрекращающемся колониальном насилии, так и вторая теория препятствовала диалогу и активным действиям в области культурной реституции в настоящем: речь идет о взаимосвязанности. Основной работой по этому вопросу является написанная в 1995 году влиятельная книга в стиле неофункционализма «Искусство и действие: антропологическая теория» (Art and Agency: an anthropological theory) авторства Альфреда Джелла. Автор отвергал теорию антропологического изучения искусства с символической или эстетической точки зрения, заменяя ее так называемым методологическим филистерством, изучающим искусство как один из видов общественных взаимоотношений, а не как эстетики, где в фокусе внимания находилось намерение художника расширить свое воздействие через объекты – своего рода материальное протезирование. В этой книге обсуждались музейные