Прогресс духовности - Зигмунд Фрейд
Зоя-Градива тоже не очень-то радушно приняла это непредвиденное вторжение, помешавшее ее важной работе. Но она быстро овладела собой и охотно ответила на все расспросы, разъяснив подруге (и тем паче нам) сложившуюся ситуацию, благодаря чему сумела вскоре отделаться от молодой пары. Мол, она поздравляет их, но сама не в свадебном путешествии: «Молодой человек, который только что ушел, тоже страдает каким-то странным бредом, он, кажется, думает, что у него в голове жужжит муха; впрочем, у каждого из нас сидит там какое-нибудь насекомое. Мне по обязанности пришлось познакомиться с энтомологией, и я могу быть в подобных случаях очень полезной. Мы с отцом живем в “Sole”, ему внезапно пришла блестящая идея – взять меня с собою сюда, если я устроюсь самостоятельно в Помпеях и не стану предъявлять к нему никаких требований. Я решила, что и одна сумею раскопать для себя что-нибудь интересное. Правда, о находке, которую я сделала, – о счастье встретить тебя, Гиза, – я даже не мечтала» (с. 124). Но теперь ей совсем пора бежать, отец ждет ее за столом в «Sole». С этими словами она ушла, успев представиться нам как дочь зоолога и ловца ящериц и заодно, в несколько двусмысленных речах, раскрыв свои терапевтические намерения и прочие тайные замыслы.
Но направление, которое она выбрала, не вело к гостинице «Sole», где будто бы ее дожидался отец; ей тоже показалось, что рядом с виллой Диомеда появился некий призрак, ищущий свою могилу, и исчез под одним из надгробных памятников. Поэтому она направила свои шаги, ставя ступню почти отвесно, к улице гробниц. Туда же бежал пристыженный и смятенный Ханольд, который теперь бесцельно расхаживал в портике сада, поглощенный раздумьями над решением своей проблемы. Ему было очевидно одно: он совершенно потерял чувство и рассудок, посчитав, что познакомился с вновь ожившей молодой помпеянкой, сумевшей более или менее принять телесную форму, и это ясное понимание собственного помешательства, бесспорно, сулило существенное продвижение вперед на пути к восстановлению здравого рассудка. С другой стороны, эта живая женщина, с которой прочие общаются так, словно она столь же телесна, была Градивой и знала его имя; решить эту загадку его едва пробудившемуся разуму еще недоставало сил. Да и чувства не вполне успокоились, чтобы справиться с такой трудной задачей, потому что он предпочел бы погибнуть под пеплом у виллы Диомеда две тысячи лет назад, лишь бы удостовериться, что не встретит снова Зою-Градиву.
При этом горячее желание вновь ее увидеть боролось в нем с сохранившейся тягой к бегству подальше от этих мест.
Дойдя до одного из четырех углов колоннады, он в испуге отшатнулся: на полуразрушенной части стены сидела одна из тех девушек, что нашли свою смерть под пеплом здесь, на вилле Диомеда. Это оказалась последняя попытка укрыться в царстве бреда, и с нею получилось быстро справиться; Ханольд узнал свою Градиву, которая пришла завершить начатое лечение. Она совершенно верно истолковала его первый, инстинктивный порыв как стремление удрать и убедила юношу в том, что он не сможет улизнуть, ведь снаружи льет дождь. Без всякой жалости девушка принялась его расспрашивать и для начала пожелала выяснить, зачем он прихлопнул муху на ее руке. Сам Ханольд вдруг застеснялся и понял, что не может обращаться к ней на «ты»; впрочем, это обстоятельство не помешало ему затронуть по-настоящему важную тему: «У меня в голове, как кто-то сказал, все перепуталось. Поэтому прошу прощения за то, что я таким образом… руку… Как я мог быть столь безрассудным… Но также отказываюсь понять, как обладательница этой руки могла меня упрекнуть в этом безрассудстве, называя меня по имени» (с. 134).
Ему отвечают так: «По-видимому, ты все еще ничего не понимаешь, Норберт Ханольд. Правда, это меня не удивляет, ты уже давно меня к этому приучил. Чтобы получить новый урок, мне незачем было ехать в Помпеи, ты мог бы мне дать его на сто миль ближе».
Он повторяет: «На сто миль ближе…» – а девушка уточняет: «Против твоей квартиры, в угловом доме, стоит у меня на окне клетка с канарейкой».
Эти слова пробудили в нем воспоминание далекого прошлого. Ведь именно птичка в клетке своей песней погнала его в Италию.
Девушка между тем продолжает: «В этом доме живет мой отец, профессор зоологии Рихард Бертганг».
* * *
Ханольд наконец-то понял – они с Градивой живут по соседству, наверняка встречались, и потому ей известно его имя. Это простое объяснение не оправдывает наших ожиданий и сильно нас разочаровывает.
* * *
Ханольду, впрочем, пока далеко до рассудительности мышления, недаром он лепечет: «Стало быть, вы – фрейлейн Зоя Бертганг? Но ведь она выглядела совсем иначе…»
Ответ фрейлейн Бертганг дает понять, что отношения между молодыми людьми были не просто соседскими. Она без малейших затруднений переходит на дружеское «ты», тогда как юноша непринужденно обращался на «ты» к полуденному призраку, но перед живой девушкой засмущался; она же ничуть не стесняется: «Если ты находишь такую форму обращения между нами более уместной, то так тому и быть, хотя для меня больше привычна другая. Уж не знаю, выглядела ли я иначе в то время, когда мы дружно целыми днями играли и бегали вместе, а при случае, для разнообразия, тузили и лупили друг друга. Но если бы в последние годы вы хоть один раз удостоили меня взгляда, то, быть может, убедились бы тогда, что я уже давно так выгляжу».
* * *
Итак, их связывала детская дружба, возможно детская любовь, из чего вытекает оправданность употребления «ты». Почему-то кажется, что это объяснение столь же поверхностно, как и первое. Однако оно все-таки способствует более глубокому пониманию: нам вдруг приходит на ум, что эти детские отношения способны прояснить некоторые подробности недавних событий. Так, хлопок по руке Зои-Градивы для самого Норберта Ханольда – превосходный способ экспериментально подтвердить
Ознакомительная версия. Доступно 18 из 88 стр.