Философия как высшее удовольствие - Платон
Сокр. После этого рассматривай таким же образом мерность: удовольствие ли больше имеет мерности, чем разумность, или разумность – больше, чем удовольствие?
Прот. Легко решить и этот предложенный тобою вопрос. Я думаю, что из всех явлений нельзя найти ничего по природе неумереннее удовольствия и радости, равно как ничего – умереннее знания.
Сокр. Ты хорошо сказал. Однако ж говори еще о третьем: ум ли у нас воспринимает больше красоты, или род удовольствия, то есть ум ли прекраснее удовольствия, или напротив?
Прот. Но что касается разумности и ума, Сократ, то никто никогда ни наяву, ни во сне не видывал и не мыслил каким-нибудь образом, чтобы ум или в прошедшем, или в настоящем, или в будущем был нечто безобразное.
Сокр. Правильно.
Прот. А удовольствия-то, и притом почти величайшие, бывают таковы, что, видя кого-нибудь наслаждающегося ими, мы ради их находим в нем или смешное, или до того безобразное, что, смотря на него, сами стыдимся, и скрываем, заботливо прячем все такое, предоставляя это ночи: потому что при свете смотреть на это не годится.
Сокр. Так ты будешь говорить, Протарх, и чрез отправляемых вестников, и лично присутствующим, – что удовольствие есть приобретение не первое и даже не второе, но что первым будет относящееся к мере, мерности и благовременности, – все, почитаемое таким, что имеет природу вечную.
Прот. Из сказанного теперь это, в самом деле, явно.
Сокр. Затем второе будет относящееся к соразмерному, прекрасному, совершенному, довлеющему и ко всему, что заключается в этом роде вещей.
Прот. В самом деле вероятно.
Сокр. На третьем же месте, как я угадываю, если положишь ты ум и разумение, то недалеко уклонишься от истины.
Прот. Может быть.
Сокр. А на четвертом не поставим ли то, что есть в самой душе, то есть знания, искусства и правильные мнения? Ведь все это, после трех, есть четвертое, если все это с добром-то сроднее, чем с удовольствием.
Прот. Можно полагать.
Сокр. Следует пятое, – и тут мы поместим удовольствия, которые определили как беспечальные, и назвали чистыми удовольствиями души, направленными к чувствам.
Прот. Может быть.
Сокр. Но на шестом колене, говорит Орфей, прервите мелодию песни[178]. Должно быть, и наша речь прервется на шестом присужденьи. Ведь после этого нам ничего не остается более, как своему исследованию придать голову[179].
Прот. Да, надобно.
Сокр. Хорошо; так, в третий и последний раз[180], пересмотрим те же положения, которые засвидетельствованы нами.
Прот. Какие?
Сокр. Филеб почитал у нас добром всякое и полное удовольствие.
Прот. В третий раз – это сказал ты, Сократ, видно, с намерением обозреть бывшее рассуждение.
Сокр. Да; так выслушаем же дальнейшее-то. Предвидя все, что теперь уже рассмотрено, и досадуя на положение не только Филеба, но и весьма многих других, я говорил, что в человеческой жизни ум далеко лучше и превосходнее удовольствия.
Прот. Было так.
Сокр. Подозревая же, что есть и многое иное, я говорил: если откроется нечто лучшее этих обоих, я буду бороться по крайней мере за второе место для ума, против удовольствия, – и удовольствие лишится даже второй степени.
Прот. Да, ты говорил.
Сокр. Но потом всего удовлетворительнее показалось то, что из обоих этих никоторое не удовлетворительно.
Прот. Весьма справедливо.
Сокр. В тогдашнем рассуждении и ум вовсе оставлен, и удовольствие; и добром-то самим в себе не оказалось ни то, ни другое из них, так как они в наших глазах лишились самодовлеемости и силы, свойственной тому, что́ достаточно и совершенно.
Прот. Очень правильно.
Сокр. Когда же явилось и третье, лучшее каждого из этих, тогда ум, сравнительно с удовольствием, оказался далеко ближе и свойственнее победившей теперь идее.
Прот. Как не ближе.
Сокр. Таким образом, по приговору, который произнесло наконец наше исследование, сила удовольствия должна находиться на пятой степени.
Прот. Вероятно.
Сокр. А на первой – никак, хотя бы говорили это все быки, жеребцы и прочие, сколько их есть, звери, так как они гоняются за удовольствием. Веря им, будто гадатели – птицам, многие судят так, что удовольствия суть наилучшее в нашей жизни[181], и думают, что лучшими в этом отношении свидетелями служат скорее скотские похоти, чем всегдашние рассуждения жрецов музы философской.
Прот. Теперь мы все уже соглашаемся, Сократ, что ты говоришь весьма справедливо.
Сокр. Так отпустите ли меня?
Прот. Остается еще немногое, Сократ, – и ты-то, вероятно, не уйдешь отсюда прежде нас. Я напомню тебе об остальном[182].
Примечания
1 Против какого нашего положения, πρὸς τίνα τον παρ᾽ ἡμῖν (λόγον). Выражение: ὁ παρ᾽ ἡμῖν λόγος должно быть отличаемо от выражения: ὁ παρ᾽ ἡμῶν λόγος. Ὁ λόγος παρ᾽ ἡμῶν есть мнение, повторяемое у нас; а ὁ λόγος παρ᾽ ἡμῖν есть такое положение, которое принимается и защищается нами. См. ниже p. 20 A: τὰ νῦν ἀμφισφητούμενα παρ᾽ ἡμῖν. De Rep. IV, p. 435 A: καὶ φανερὰν γενομένην (τὴν δικαὶοσύνην) βεβαιωσαίμεθ᾽ ἂν παρ᾽ ἡμῖν αὐτοῖς.
2 Здесь говорится, очевидно, о высочайшем благе, в котором должно состоять счастье человека, хотя Платоново выражение: ἀγαθὸν εἶναί φησι τὸ χαίρειν κ. τ. λ. и не совсем ясно указывает на это, потому что ἀγαθὸν стоит в нем без члена. Не все равно – сказать: εἶναι τὴν ἡδονὴν ἀγαθόν, и εἶναι τὴν ἡδονὴν τὸ ἀγαθὸν. Aristot. Analytic. Prior. L. 1, c. 40, p. 49, ed. Bekker. Но Платон и в других подобных случаях опускает член. Phaedon. p. 76 D, 77 A; De Rep. VI, p. 506 C; Hipp. M. p. 293 E.
3 Образ выражения здесь объясняется пословицею: δέχεσθαι τὰ διδόμενα ἀνάγκη. См. Gorg. p. 499 C. Выражает ее и Цицерон (Epist. Famil. l, 1, 5): quod dat, accipimus.
4 Цель этого, сделанного Сократом, замечания состоит в том, чтобы устранить опору Филеба на авторитет божественный. Филеб поставляет удовольствие под покровительство богини Афродиты; а Сократ как бы так говорит: не спеши, Филеб, называть свою богиню Афродитою; истинное ее имя – удовольствие; а удовольствие сто́ит ли имени богини – это надобно еще исследовать.
5 Во всем этом месте живо бросается в глаза то, что Протарх, упуская из виду реальные видовые разницы удовольствий, крепко держится родового, чисто формального или логического понятия об удовольствии, и под этою