Философия как высшее удовольствие - Платон

Сокр. Не маловажное ограничение, Протарх. Ведь одни считают в числах единицы неравные^[147], – например, два войска, два быка, два предмета малейших или два. величайших; а другие никогда не следуют им, если в бесчисленном множестве единиц не представится одной, не отличающейся ни от которой другой.

Прот. Так ты, действительно, хорошо сказал, что не мала разница для людей, корпящих над числами^[148], чтобы иметь основание различать две арифметики.

Сокр. Что ж? Искусство исчислять и измерять, употребляемое при домостроительстве и в торговле, отличается ли от геометрии и счисления, занимающих философию? Надобно ли сказать, что то и другое – одно, или положим их два?

Прот. Следуя прежнему, я, чтобы высказать мое мнение, положил бы то и другое из них как два.

Сокр. Правильно. А понимаешь ли, для чего мы поставили это на вид?^[149]

Прот. Может быть; но желательно, чтобы на теперешний вопрос отозвался ты.

Сокр. Да мне-то кажется, что наша речь не меньше, как и в самом своем начале, пришла к этому, ища противосоответственного удовольствиям и исследуя, бывает ли одно знание чище другого знания, как удовольствие чище удовольствия.

Прот. То́-то в самом деле очень ясно, что к этому направлялась твоя речь.

Сокр. Так что же? В прежних искусствах не нашла ли она, что одно из них имеет преимущество пред другими, и бывает яснее или темнее другого?

Прот. Конечно.

Сокр. А в этих опять^[150]; произнесши какое-нибудь искусство одноименное и составив о нем мнение как об одном, она тоже расспрашивает, как будто бы их было два: ясное, то есть, и чистое здесь не точнее ли будет отнести к философствующим, чем к не философствующим?

Прот. Она, кажется мне, и в самом деле об этом расспрашивает.

Сокр. Так какой же дадим ей ответ, Протарх?

Прот. Относительно ясности, Сократ, мы дошли до удивительно великой разницы между знаниями.

Сокр. Не тем ли легче будем отвечать?

Прот. Почему не так. И сказано-то будет, что эти искусства много отличаются от других; а из этих самых особенно отличны занимающиеся с точностью и истинностью мерами и числами, и помогающие неимоверным усилиям настоящих философов.

Сокр. Пусть это будет по-твоему; веря тебе, мы людям, сильным в растягивании речей^[151], смело дадим ответ.

Прот. Какой?

Сокр. Что есть два искусства исчислять и два искусства измерять, – и таковы все к ним относящиеся^[152]: они имеют эту двоичность, а имя им одно – общее.

Прот. Счастливо^[153], Сократ! Дадим этот ответ тем, кого называешь ты сильными.

Сокр. Так этим знаниям мы даем особенно имя точных?

Прот. Конечно.

Сокр. Но нас, Протарх, пристыдила бы ведь сила собеседования^[154], если бы мы предпочли ей какую-нибудь иную.

Прот. Какую же опять надобно разуметь под нею?

Сокр. Очевидно ту, которая знала бы всякое недавно упомянутое искусство. Ведь, я думаю, все, у кого есть хоть немного ума, убеждены в том, что знание сущего, существенного и всегда тожественного есть знание самое истинное^[155]. А ты, Протарх, как^[156] рассудил бы об этом?

Прот. Я часто слыхал, Сократ, как Горгиас всегда утверждал, что искусство убеждать много превосходнее всех искусств^[157], потому что оно все заставляет себе рабствовать по доброй воле, а не по принуждению, и оттого далеко выше, чем прочие искусства. Теперь я не хотел бы противоречить ни тебе, ни ему.

Сокр. Ты как будто взял против меня оружие, да постыдился и бросил.

Прот. Пусть теперь будет так, как тебе кажется.

Сокр. Виноват ли я, что ты худо понял?

Прот. Что такое?

Сокр. Ведь я исследывал не то, любезный Протарх, какое искусство или какое знание превосходнее всех тем, что оно величайшее, отличное и чрезвычайно полезное для нас, – а то, какое наблюдает за ясностью, точностью и истинностью, хотя бы оно было маловажно и малополезно. Этого-то теперь ищем мы. Смотри же, ты не оскорбишь ведь и Горгиаса, уступив его искусству способность господствовать над людьми чрез доставление им пользы; помни только, что в настоящую минуту рассматривается такое дело, какое имелось в виду, когда я говорил о белом, что белое – хотя бы оно было и мало, да чисто – этим самым, своею истинностью, превосходит и бо́льшую белизну, если она не такова. Так вот мы теперь сильно задумываемся и много рассуждаем – смотря не на какую-нибудь пользу знаний и не на какую-нибудь важность их, а на то, есть ли в нашей душе какая сила, любящая истину и для ней все делающая. Об этой-то силе должны мы говорить, исследуя чистоту ума и разумности, чтобы решить, она ли есть это обыкновенное достояние человека или надобно нам искать другой, выше ее.

Прот. Я вникаю и думаю, что трудно допустить какое-нибудь иное знание или искусство, которое больше держалось бы истины, чем это.

Сокр. Не в том ли смысле надобно понимать эти твои слова, что многие искусства и все, которые трудятся^[158] над своими предметами, прежде имеют в виду мнения и дружно исследывают то, что́ относится к мнениям? Если же кто и думает, что занимается природою, то – знаешь ли? – он во всю жизнь имеет дело с нашим миром явлений, рассматривая, как здесь что произошло, как здесь что действует и страдает^[159]. Скажем ли так, или нет?

Прот. Так.

Сокр. Стало быть, такой человек трудится не над тем, что́ всегда существует, а над бывающим, будущим и бывшим.

Прот. Весьма справедливо.

Сокр. А из этого назовем ли мы что́ ясным, относительно к точнейшей истине бытия, когда здесь и не было никогда ничего тожественного, и не будет, и в настоящее время не имеется?

Прот. Как назвать?

Сокр. Но в том, что не заключает в себе ничего постоянного, найдем ли мы для себя что-нибудь постоянное?

Прот. Это, думаю, никак невозможно.

Сокр. Стало быть, ни ум, ни знание, поколику они держатся самого истинного, на этом не останавливаются.

Прот. Да и естественно.

Сокр. Итак, распрощаемся со всеми – и с тобою, и со мною, и с Горгиасом, и с Филебом, – и будем свидетельствоваться следующим основанием.

Прот. Каким?

Сокр. Постоянное, чистое, истинное и называемое подлинным пусть будет у нас либо то, всегда тожественное, себе равное и не смешанное, либо – новая попытка^[160] – с этим сродное; а все другое надобно называть вторичным и последним.

Прот. Ты говоришь весьма справедливо.

Сокр. Но к этим прекраснейшим предметам не будет ли справедливо приложить и прекраснейшие означающие их имена?

Прот. Естественно.