Философия как высшее удовольствие - Платон

бы в связи с телом, поколику πάθη τινὰ τοῦ σώματος δι᾽ ἀριθμῶν μετρηθέντα. Впрочем, ритм, по понятию Платона, и вообще есть τάξις τῆς κινήσεως. De Legg. II, p. 665 A. Притом нисколько не удивительно, что философ здесь обращается к телу, а не к голосу; потому что словом ἁρμονία указывается на голос, а словом ῥυθμός – на искусство телодвижений или пляску, хотя оба эти искусства так тесно соединены были между собою, что в пении не менее господствовал ритм, как и гармония, а в пляске не менее гармония, как и ритм. Burette, Comm. Acad. Inscript. Par. vol. 1, p. 109 sqq.; vol. V, p. 152.

²⁷ То, взяв это таким образом, ὅταν γὰρ ταῦτα τε λάβῃς οὕτω: филологу не бесполезно здесь обратить внимание на необыкновенное значение союза γὰρ. В этом месте он имеет силу частицы объяснительной или указательной (то есть), потому что указывает на содержание протазиса.

²⁸ О Теуте см. прим. к «Федру» p. 274. Он, говорят, первый не только изобрел буквы, но и различил их по звукам: именно, сперва отличил τὰ φωνήεντα, или гласные, потом – τὰ ἄφωνα, или безгласные, немые, по природе противоположные первым, и, наконец, средние между теми и другими, τὰ φωνῆς μὲν οὔ, φθόγγου δὲ μετέχοντά τινος, обыкновенно называемые ἡμίφωνα – полугласные. Почти таким же образом говорится о разделении букв и в «Кратиле», p. 424 C sqq.: ἆρα οὖν καὶ ἡμᾶς οὕτω δεῖ πρῶτον μὲν τὰ φωνήεντα διελέσθαι, ἔπειτα τῶν ἑτέρων κατὰ τὰ εἴδη τὰ τε ἄφωνα καὶ ἄφθογγα (немые), οὑτωσὶ γὰρ που λέγουσιν οἱ δεινοὶ περὶ τούτων, καὶ αὖ τὰ φωνήεντα μὲν οὔ, οὐ μέντοι γε ἄφθογγα. Причина, почему буквы, φωνῆς μὲν οὔ, φθόγγου δε μετέχοντα, называются μέσα, заключается в том, что они, как τὰ ἡμίφωνα, занимают средину между обоими родами, то есть, с одной стороны, не имеют голоса гласных букв и чрез это сродны с безгласными, но с другой – имеют некоторый звук, и чрез то сродны с гласными. Так делили буквы и другие греческие филологи – Аристотель (De arte poëtica с. 20), Секст Эмпирик (Adv. Mathem. с. 5), Дионисий Галик. (De comp. verb. c. 14, p. 158, ed. Schaef.): букв первого рода, φωνήεντα, считали семь: α, ε, η, ι, о, υ, ω; к буквам второго рода, ἄφωνα, относили β, γ, δ, κ, π, τ, ψ, χ, θ (но это было мнение стоиков, а Секст Эмпирик все придыхательные буквы причислял к полугласным); третий класс букв, ἡμίφωνα, составляли из λ, μ, ν, ρ, σ, ς, ξ, ψ. Об этом разделении букв см. Vоssii, De arte grammat. 1, c. 12 sqq., который вместе с тем прекрасно объяснил это место «Филеба».

²⁹ Теперь Сократ показывает, к чему клонились предшествующие его рассуждения об одном и многом, или о беспредельном и пределах: открывается, то есть, что, для решения вопроса о высочайшем благе, мало говорить об удовольствии вообще, или о разумности вообще, потому что это – ἄπειρον, от которого не следует переходить прямо πρὸς τὸ ἕν – πρὸς τὸ ἀγαθόν, а надобно идти к нему путем постепенного ограничения моментов, заключающихся в идеях удовольствия и разумности. Но так как собеседники Сократа находят этот путь для себя трудным, то, уступая их просьбе, Сократ избирает другой: именно, характеризует высочайшее благо существенными признаками, и потом смотрит, что́ с ним сроднее: удовольствие или разумность.

³⁰ Для человека рассудительного прекрасное дело – знать все вместе, καλὸν μὲν τὸ ξύμπαντα γιγνώσκειν τῷ σώφρονι. Здесь надобно обратить особенное внимание на член τό; ибо он показывает, что ξὑμπαντα γιγνώσκειν τῷ σώφρονι имеет силу истины самостоятельной или гномы, то есть мысли, получившей достоинство правила и перешедшей почти в пословицу. Притом ξύμπαντα γιγνώσκειν есть выражение, характеризующее мудреца тою чертою, что все его познания должны быть в связи и составлять одно целое.

³¹ Вторая попытка его, δεύτερος πλοῦς, – пословица, значение которой показано в примеч. к «Федону», p. 99 D. См. также Politic. p. 300 B и ниже p. 59 C.

³² Угрозы не отпускать Сократа домой впереди не было. Итак, надобно полагать, что Протарх указывает здесь на шутку, предшествовавшую началу рассуждения.

³³ Протархова уступка «если хочешь как иначе распутать теперешние недоумения» тотчас напоминает Сократу о прежней угрозе слушателей не отпускать его домой. Соображая это «если хочешь», он говорит: «Стало быть, мне не должно ожидать ничего страшного», – а потому местоимение «мне» поставляет с членом – τὸν ἐμέ, указывая этим на себя тогдашнего, когда ему грозили. Об употреблении личных местоимений с членом см. Dionys. Thrax, ap. Valckenar. ad Ammon. p. 201; Apollon. De pronom. p. 275; De syntax. 1, 28, p. 65 edit. Sylburg.

³⁴ Сократ от того, что́ надобно почитать высочайшим благом, требует трех условий: высочайшее благо должно быть τέλεον, ἱκανόν и αἰρετόν, то есть оно должно завершать человеческое счастье и делать совершенно блаженными тех, кому достается; оно должно быть вполне удовлетворительно и не иметь нужды в пособии со стороны какого-нибудь другого блага; оно должно быть предметом всеобщего стремления, предметом, достойным любви каждого.

³⁵ Тебе и во сне не привиделось бы – μῶν μηδὲ ὁρᾶν τι. Это, очевидно, фраза усеченная, и потому ее поставляют в зависимость от предыдущих слов: προςδεῖν σοι ἠγοῖο. Но с этим выражением едва ли бы вязалось μηδὲ ὁρᾶν. Посему мне, вместе со Штальбомом, кажется, что надобно читать: μῶν μηδ᾽ ὅναρ ὁρᾶν τι. Это μηδὲ ὄναρ у греков имело значение провербиальное. Demosth. De Fals. Legat, p. 429, ed. Reisk: ἃ μηδ᾿ ὄναρ ἤλπισαν πώποτε κτησαμένην.

³⁶ Πλεύμων у наших лексикографов принимается только в значении легких. Но этим словом означается также морское полуживотное, о котором упоминает Плиний (H. N. IX, 47; XVIII, 35; XXXII, 9, 10) под именем pulmo marinus. Ей не приписывалось никакого ощущения, так как она заключена в раковине. Hesychius: λέγονται πλεύμονες καὶ θαλάττια ἐίδη ζώων ἀναίσθητα. Aristot. Hist. an. XIII, 27. Fabric. ad Sext. Emp. p. 216. Отсюда произошла пословица: πνεύμονος βίον ζῆν (см. Casaubon. ad. Athen. III, 17. Petav. ad Synes. De Regn. p. 14); ибо πνεύμων то же, что πλεύμων: по различению древн. грамматиков, последнее употребляется ἀττικῶς, а первое – ἐλληνικῶς.

³⁷ Нисколько, μήτε μέγα μήτε σμικρόν. Об этой формуле см. прим. к Апол. Сокр. p. 19 D.

³⁸ Здесь, очевидно, отличается ум человеческий от ума божественного, и полагается, что