Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

Потом — курятник. Тут вступил в права опыт Евгении-дачницы. Подсыпать зерна из берестяного лукошка, проверить поилки. Вода должна быть свежей, чистой. Заглянуть в темные углы: нет ли хорьковой норы. Все просто, системно, без суеты. Куры закудахтали благодарно, засеменили к кормушке.

И наконец — огород. Мое место силы. Я скинула грубые чуни, опустилась на колени прямо на влажную, прохладную землю у грядки. Пальцы, чужие и в то же время до жути знакомые, сами нашли первую сорную травку, выдернули ее с мягким хрустом корешков.

Земля пахла жизнью, будущим. Евгения тут же начала строить планы, и мысль раздвоилась. Одна часть ее, стратег, рисовала карты на завтра: «Вот здесь, как только земля прогреется получше посажу морковь, тут — свеклу, чтобы хоть примитивный севооборот соблюсти. А этот угол — под компостную яму, надо бы Ивану сказать…»

Другая часть, прагматик-хозяин, требовала действий на сейчас: «Но где же у нас семена? В амбаре, наверное, в глиняных горшочках. Надо найти, проверить, что годится. И эту пустующую грядочку можно уже засадить редиской. Она быстро. И подсадить к луку салат, он тень любит…»

Планы сплетались в единый, неотложный список дел.

И тут накатило. Ностальгия. Не грустная, а резкая, как удар тока. Я представила свою дачу. Аккуратные, ровные грядки с синими лентами капельного полива. Пластиковые ярлычки с названиями сортов. Тишина, нарушаемая только гулом трассы за лесом.

'Вот эти поливные ленты… Их тут нет, да и не из чего взять. Но, — мысль тут же, с привычным упрямством, принялась искать выход. — А что, если?.. В старом амбаре валяются обрезки кожи да холста. А на чердаке, помнится, лежит целый рукав от старой брезентовой кибитки. Дырявый, конечно. Но ведь Иван рукастый, ему под силу: пропитать смолой, сшить в длинную трубку, пробить в ней шилом дырочки… Приладить к бочке, а ее поставить повыше… Самодельная, примитивная, но система. Вода будет сочиться, а не литься, — значит, экономия и польза. Надо будет обдумать, как ему задачу поставить.

Физический труд странным образом успокоил ум, расставил мысли по полочкам. И вот она, главная заноза, впившаяся в сознание с прошлого дня, вышла на первый план, четкая и неотступная: «Куда делись деньги?»

Михаил взял у Рогожина крупную сумму. Очень крупную. Покупка Ветерка и тех самых гнилых бревен — это капля. Остальное? Он не был транжирой. Не был глупцом. Он был хозяином, семьянином, бережливым мужиком. Он не оставил бы жену и детей с пустыми карманами на растерзание волкам. Не бросил бы взятое золото на ветер.

Интуиция бухгалтера била тревогу: где-то есть актив, неучтенный в нашей вчерашней инвентаризации. И обрывки памяти Марии, смутные, как тени, начали шевелиться, тянуться к этой мысли.

Глава 6 Ключ и шанс

Хватит гадать. Пора искать.

Я отряхнула землю с колен, натянула чуни и решительным шагом направилась в дом. В трапезной запах стал еще гуще, еще соблазнительнее. Ульяна Потаповна, уже замесив тесто, раскатывала его на столе, припорошенном мукой. Движения широкие, уверенные.

Она даже не взглянула на меня, полностью погруженная в процесс. Я промелькнула мимо, поднялась по скрипучей лесенке в свою комнату.

Сердце почему-то стучало чаще. Не от страха. От предчувствия.

Я опустилась перед дубовым сундуком Михаила. Вчера мы смотрели бумаги. Сегодня нужно было копнуть глубже. Не в верхний ящик, где лежала его праздничная рубаха, а туда, на самое дно, где хранилось то, что принадлежало только ему. Я отодвинула стопку домотканых холстов, пару старых, заношенных тужурок. Пахло нафталином, дегтем и… им. Тихой, сдержанной грустью.

И вот он. Под холщовым мешочком с гвоздями и обрезками кожи лежал ключ. Непохожий на другие. Тяжелый, массивный, из темного, потускневшего металла, с витыми, замысловатыми бороздками.

Я взяла его в ладонь. Холодный, увесистый. И в тот же миг, будто от этого прикосновения, в памяти Марии всплыл образ, четкий, как картинка. Он, Михаил, вечерами, бывало, брал этот ключ: «Схожу, проверю», — говорил и уходил вниз, в погреб. Но не к кадкам с капустой… Куда-то вглубь.

Ледник. Старый, глубокий ледник, вырытый еще дедом. Туда зимой набивали глыбы льда с реки, чтобы летом хранить скоропортящееся. Что же он мог там хранить?

Я накинула на плечи шаль, крепко сжала ключ в кулаке, так что металл впился в кожу, и спустилась вниз, в погреб.

Здесь было прохладно, пахло сыростью, грибной прелью и влажным дубом от бочек. Я прошла мимо кадок с капустой, мимо полок с банками. В самом дальнем углу, за грубой несущей балкой, зияла низкая, словно вросшая в землю арка. Ее закрывала тяжелая, почерневшая от времени и сырости дубовая дверь, стянутая коваными полосами, запертая на большой амбарный замок: старинный, весь в замысловатых, уже сглаженных временем узорах.

Я вставила ключ. Поворот тяжелый, с глухим, сухим скрежетом внутренних механизмов, который в звенящей тишине погреба прозвучал оглушительно громко. Сердце замерло.

Дверь отворилась с глухим стоном. За ней не комната, а узкий проход, куда вели грубые каменные ступени, уходящие вниз, в темноту. Колодец холода. Я зажгла припасенную заранее сальную свечу в жестяном подсвечнике и начала спускаться.

Воздух стал ощутимо холоднее, гуще. Ледник. Полумрак. Свеча выхватывала из тьмы пустые, промерзшие насквозь каменные полки: зимние запасы давно съели. Все чисто, пусто. Взгляд бухгалтера Евгении скользил по стенам, ища несоответствия, «слепые зоны». И нашел.

Одна из каменных плит в дальнем углу, у самой земли, была… чуть чище других. Будто к ней часто прикасались, стирали пыль и налет плесени. Я опустилась на корточки, провела ладонью по шершавой поверхности. Края плиты были неровными. Я нащупала пальцами щель, подцепила. Камень подался, оказался не таким тяжелым, как казалось. Под ним не фундамент, а рыхлая, холодная земля.

Задержав дыхание, я стала раскапывать ее руками. На глубине пальцы наткнулись на что-то твердое, округлое. Я вытащила. Небольшой, засмоленный по стыкам деревянный горшок, тяжелый, как свинец. Руки дрожали уже не от холода.

Я поставила свечу рядом, сковырнула ногтем воск, которым была залита крышка. Она снялась с глухим чмоканьем.

Внутри, аккуратно свернутые в плотные трубочки, лежали ассигнации. И под ними, на самом дне, несколько золотых монет: империалы, тускло блеснувшие в пламени свечи.

Эмоции нахлынули вихрем. Первая реакция Марии — комок в горле, слезы, которые хлынули сами, горячие, соленые. Не оставил… Не бросил… Припрятал, как умный хомяк, на самый черный день. Прости, Миша, что не поняла тогда… Горькая, щемящая