Царь. Книга 3 - Никита Хорошев
Я откинулся назад и сделал глубокий вдох. Первые два бастиона были взяты. Но впереди оставался самый трудный, самый спорный раздел.
— Рад я, что вы уразумели благо сие, — сказал я тихо, но так, что оба моих собеседника мгновенно напряглись, чувствуя подвох. — Но есть и наука урядная, строения рядов.
Если до этого Аграфена только краснела и бледнела, то теперь её лицо пошло настоящими серыми пятнами. Она отшатнулась, прижав тяжелую руку к груди, губы её затряслись в суеверном ужасе. Шигона инстинктивно перехватил рукоять сабли, словно ожидая, что сейчас из-под пола полезут черти с вилами.
— Ряды? Урядники из баб? — Аграфена не могла даже выговорить эти слова так, чтобы голос её не сорвался в истеричный сип. — Государь-батюшка! Окстись! Спаси, Господи, и помилуй! То ж чернокнижие чистое! Бесовские козни! Девицам младых в сии сети дьявольские тянуть? Дабы они колёсиками вертели да нечистую силу вызывали⁈ Николи! Проклянут нас! Проклянут до седьмого колена!
Она рухнула на колени, уже не церемонясь, и начала отчаянно и часто колотить лбом в пол, бормоча заученные молитвы от сглаза и бесовского наваждения. Шигона стоял хмурый как грозовая туча.
— Тут баба дело речёт, государь, — твёрдо, с нескрываемым осуждением произнёс он. — Железяки диковинные, что сами вертятся, пружины да ряды — то измыслы для мужиных голов. Коли мы девок боярских тому учить учнём, скажут люди: государь ведьм растит. Бунтом запахнет, и Церковь не смолчит. Нет в том проку для девицы, одни лишь беды и глад!
Я ожидал этого. Любая, не проверенная веками, механика для них ассоциировалось с адскими котлами и живыми големами, о которых шептались суеверные крестьяне. Это был тупик культурного восприятия. Биться лбом об эту стену, пытаясь объяснить им законы Ньютона, сохранения энергии или кинематики, было бесполезно — они сожгут школу вместе с Аграфеной и ученицами в первый же месяц.
Утрирую конечно, но вот брать в жены её учениц придётся насильно, подавая в виде милости государя. А возиться с такими мелочами у меня сил и времени не будет.
Значит, нужно было зайти с другой стороны. Изменить обертку, не меняя сути.
— Встань, Ографена, пол проломишь, — произнёс я с раздражённым вздохом. Я дождался, пока она с рыданиями поднимется, и посмотрел на них обоих с нарочитым разочарованием, как на малых, неразумных детей.
— Ох и темны же вы, право слово, аки в полночь дремучую лес, — покачал я головой, состроив брезгливую гримасу. — Чернокнижие, бесы… Глупцы. Зрите повсюду козни вражьи, а простого вымысла не разумеете. Ну-ка, Иван Юрьевич, поведай мне. Мельница ветреная в вотчине твоей имеется? Та, что зерно в муку мелет?
Шигона, сбитый с толку внезапным переходом от «адских машин» к обыденности, неуверенно моргнул.
— Как не бывать, государь. Имеется. Три постава стоят, исправно мелют.
— А колесо мельничное, что от реки крутится? А жернова тяжеленные, что камнем об камень трутся? А вал дубовый с зубьями, что движение передаёт — сие, по-твоему, тоже колдовство? Бесы ли там ветер дуют али черти жернова вращают?
Дядька насупился, его суровое лицо выразило крайнее смущение.
— Помилуй, государь. Каки ж бесы в мельнице? То плотники смастерили. Ведают, как доски сколотить да к валу приладить. Дело привычное, мирское.
— Вооот! — я хлопнул ладонью по подлокотнику, обводя их торжествующим взором. — А теперь помысли, Иван Юрьевич. Мельник твой, шельма, муки утаивает. Ты ему сто подвод зерна свёз, а он тебе муки выдал с гулькин нос, да ещё сказывает: «Боярин, так жернова стёрлись, вал скрипит, ветер сегодня не тот, потерь много вышло!»
Шигона засопел, явно припомнив не одного такого мельника, которого приходилось пороть за недосдачу.
— И что твоя жена зробит? — продолжал я давить. — Она к мельнице подойдёт, поглядит на колесо это огромное — дура дурой! Ни бельмеса не смыслит! Мельник ей в три короба наплетет про «зазоры» да «зубья сбитые», а она уши и развесит. И опять добро твоё, серебро кровное, утечёт в чужой карман!
Я повернулся к Аграфене, которая, перестав креститься, слушала, затаив дыхание, и её глаза уже начинали осмысленно бегать.
— Тот самый «уряд», коего ты так убоялась, — то не бесов вызывать! То наука о том, как телега едет, как рычаг бревно подымает, как колесо водяное али ветреное работает! — я намеренно упрощал, сводя инженерию к простейшим бытовым примерам. — Девица твоя, в тереме обученная, придёт на ту мельницу. Посмотрит на вал, сочтёт зубья, прикинет розу ветров в уме своём цифирном и скажет мельнику ворью: «А ну не бреши, собака! Я ведаю, яко при таком коловерате и при таких жерновах потерь боле тридцатой доли быть не может! Куды семь кулей муки утаил⁈ В поруб его, татя!»
У Шигоны, фигурально, отвисла челюсть. Он стоял, словно поражённый громом, и я видел, как в его воображении эта идеальная, всеведущая жена-воительница вытрясает из нерадивых слуг утаенное зерно.
— Али, к примеру, ткацкий стан, Ографена, — продолжил я добивать их остатки сомнений. — Сидят девки дворовые, ткут полотна. А сукно выходит кривое, с изъянами, нить рвётся. Они голосят: «Стёкла поломаны, нити спутались!» А знающая девица подойдёт, взглянет на колодки, на челноки — и тут же смекнёт, где изъян кроется! И повелит плотнику стан поправить ровнёхонько. И работа пойдёт вдвое шибче! И ткани будут на зависть всему миру! Выгода вам, боярам, прибыль казне моей, Державе сила! А вы мне о бесах каких-то талдычите!
Тишина в опочивальне была упоительной. Я слышал лишь потрескивание свечей. Аграфена, тяжело дыша, перевела растерянный взгляд на Шигону, ища у него поддержки. Тот же, задумчиво почесав бровь, вдруг осклабился в широкой, совершенно нехарактерной для него улыбке.
— Истинно, государь… — протянул он с нескрываемым восхищением. — Хитросплетения твои уму моему старому не по плечу, да токмо выгода в них такая, что аж дух захватывает. Ежели баба сможет мельника на чистую воду вывести, да работу станов наладить… Так то не чернокнижие. То хозяйская сметка, до небес возведённая. Попы, язви их в корень, не придерутся, коли им сие разъяснить яко сбережение мужениного добра. Добро сберегать Завет не возбраняет.
— Вот то-то же, — победоносно заключил я, вновь откидываясь на стуле. Мой план сработал. Я не только продавил идею женской образованности, но и продал им физику, математику и биологию под маской идеального средневекового домостроя.
Аграфена уже полностью оправилась