Царь. Книга 3 - Никита Хорошев
Мыловар робко приподнял голову, в его вытаращенных глазах читался неподдельный ужас. — Варить, государь? Да на что ж она надобна, пакость сия?
— Варить на малом огне, — терпеливо, как малому ребёнку, продолжил объяснять я технологию получения простейшего глицерина. — Жару сильного не давать и держать единый такт. Вода из неё со временем вся выйдет, а на дне обрящется густая, тягучая патока. На вкус сладковата, а светом — аки слеза, коль сало чистое было. Уразумел ли, Трофим? Вываривать, покуда вода уходить не перестанет, а опосля через уголь древесный цедить раз, и другой, покуда чистой не станет. Зелье то бесценно, но, невзирая на сладость, вкушать его не смей, ибо отрава то для чрева.
Что есть сало свиное или любой другой животный или растительный жир? Это, по сути своей, соединение жирных кислот и глицерина. Сам по себе глицерин является трёхатомным спиртом. Привычного сахара в нём, конечно, нет ни грамма, но на язык он явно сладкий, прямо как густой сироп. Из-за этой сладости химики относят его к классу «сахарных спиртов», хотя к углеводам он не относится и инсулинового скачка не вызывает.
При варке мыла, по технологиям шестнадцатого века, с помощью едкой щёлочи — поташа, — и соли, этот самый глицерин отделяется от жира. Он никуда не исчезает, а оседает на дне котла и остаётся там в виде мутного подмыльного щёлока.
Казалось бы — сладкая штука, бери да ешь! Но всё далеко не так просто. В этой жиже остаётся столько невываренной едкой щёлочи, что она мигом сожжёт нутро. А ещё там плавают вонючие остатки свободных кислот, от которых человека просто вывернет наизнанку.
Так что, до того времени, пока я не освою получение по-настоящему чистого глицерина, известного в моём будущем как пищевая добавка Е422, лучше бы никому его не есть, несмотря на всю сладость и хоть какую-то очистку углём. Отравиться этой дрянью — проще лёгкого. А вот пустить густую массу на пропитку пузырей или лечебные мази, чтобы кожа на морозе не сохла и не трескалась — это мы запросто можем начинать, тут от неё будет только польза.
— Воля твоя, государь! Что повелел еси — исполню в точности, живота не жалея! — снова стукнулся лбом о половые доски мыловар, хотя по лицу его было видно, что он считает, будто царь задумал какое-то нечистое алхимическое колдовство.
Тогда я вновь повернулся к оконным мастерам. — Коли принесёт вам Трофим оную патоку прозрачную, вот что содеять вам надлежит. Пузыри ваши, что рыбьи паюсные, что бычьи, сперва в слабом поташном рассоле вымочите, дабы жир их природный сошёл дочиста. А как отмокнут да очистятся, погрузите их в котёл с той самой патокой мыловарной, наполы с тёплой водой смешанной. И томите там, покуда чуда не узрите.
Я помню, как они смотрели на меня. Не как на сумасшедшего конечно, но чудного — точно. Но перечить моим словам не смел никто. Я заставил их провести первый опыт прямо при мне, в Кремлёвской поварне, благо заранее велел поварам приготовить немного глицерина черновым способом. Когда мастера бросили блёклый, полупрозрачный рыбий пузырь в глицериновый раствор, они сперва ничего не поняли. Но по мере того, как глицерин глубоко проникал в коллагеновую матрицу пузыря, вытесняя застрявший там воздух и воду, ткань начала меняться на глазах.
Архип тогда охнул, выронив из рук деревянные щипцы. — Господь Вседержитель… — прошептал он, истово молясь, потому что пузырь в чане вдруг исчез. Он стал настолько прозрачным в жидкости, что его края слились с раствором.
Когда мастер дрожащими руками вытащил его наружу, в воздухе повисла идеальная, прозрачная животная плёнка. Сквозь неё можно было читать письмо. Эффект оптического просветления тканей в действии. Глицерин выровнял коэффициент преломления, превратив мутную органику в первоклассный полимер, предтечу целлофана.
— Чудны дела твои, Господи… — только и твердили мастера, ошарашенно рассматривая свои руки сквозь прозрачную стенку бычьего пузыря.
— Рано радуетесь, — осадил я их тогда. — Зелье то влагу из воздуха тянет, подобно губке. Если такой пузырь прямо сейчас на оконницу натянуть, он за пару дней отмотает влагу, отяжелеет, провиснет пузырём и сгниёт до осени.
Тут началась вторая часть моей технологической лекции. Я приказал им натягивать пропитанные глицерином пузыри на деревянные пяльцы, пока они ещё влажные и эластичные. Тянуть туго, как на барабан. После того как пузырь немного просыхал на воздухе, обретая нужную форму, наступал черед защитного слоя.
Секрет крылся в качественной олифе. Я велел брать лучшее льняное масло, вываривать его часами, добавляя для ускорения высыхания свинцовый глёт — немного, только чтобы масло начало густеть и превращаться в надёжный лак. Этим горячим, густым составом мастера должны были трижды промазать натянутый пузырь с обеих сторон.
Олифа запечатывала поры, не давая гигроскопичному глицерину впитывать внешнюю влагу, и одновременно придавала пузырю невероятную крепость. Масло полимеризовалось на воздухе, образуя жёсткую, блестящую, золотистую корку, которая намертво фиксировала прозрачность плёнки и делала окно совершенно водонепроницаемым.
И вот результат. Я чуть надавил пальцем на тугую поверхность в дубовой раме. Окно откликнулось лёгким пружинящим гулом. Оно больше не боялось ни дождя, ни московской сырости, ни снегов, а свет пропускало так щедро, что покои преобразились неузнаваемо.
Помню, как мне пришлось решать, на кого возложить контроль за столь важным, пускай и временным, делом. Вся эта работа требовала железной руки и дотошнейшего надзора. Люди косны. Стоит только отвернуться, как мыловары снова начнут лить лишнюю глицериновую воду в овраг, дабы сэкономить дрова на выпаривании, а оконничие начнут жалеть льняную олифу.
Первой мыслью было поручить это князю Щетинину. Пётр Иванович был человеком хватким и, что немаловажно, готовым к восприятию нового. Но стоило мне лишь вспомнить его лицо на вчерашнем сидении в Думе, как я сразу отмёл эту идею. Князь Щетинин и так был загружен сверх всякой меры. Его стараниями возводились новые мануфактуры за рекой, он дневал и ночевал на них, контролировал каждый шаг мастеров, надрываясь от усталости. Навесить на него ещё и производство окон из рыбьих потрохов — значило бы сломать хребет лучшей лошади в моей упряжке.
Поэтому я вызвал к себе князя Кубенского. Иван Иванович был человеком иного склада. Не столько прирождённый бюрократ и администратор, сколько полководец или воевода. Он умел