Дипломат. Игры компромиссов 2 - Владимир Неровитов

И тем не менее он, кажется, нащупал выход. Получится громко, но эффективно.

Юрий Антонович решил сыграть на страхах поляков. В корпункте главного польского информационного агенства ПАП служил его старый знакомый Лешек Канцерович. К журналистике тот имел весьма отдаленное отношение. Впрочем, это не было секретом ни для немцев, ни для советских. Работа под дипломатическим или журналистским прикрытием в семидесятых годах была весьма распространенной практикой, и поляки не являлись исключением.

Юрий Антонович познакомился с Канцеровичем в пятьдесят шестом. Это были горячие деньки! Польские товарищи тогда решили, что изобрели свой собственный «польский путь» к коммунизму, и попытались вернуть к власти Владислава Гомулку. В Москве это восприняли как бунт. Однако, как бы «кукурузный» Никита ни сотрясал воздух, поляки взяли свое. Гомулка снова стал Первым секретарем ПОРП, а маршал Рокоссовский, до этого занимавший пост министра обороны Польской Народной Республики, отправился домой. Поднятые по тревоге советские войска вернулись в казармы.

Позже их пути пересеклись в Хельсинки, на консультациях по подготовке общеевропейского совещания, и старые связи возобновились. Канцерович, как и двадцать лет назад, оставался сторонником жесткой изоляции соцлагеря и догматической приверженности принципам марксизма-ленинизма. «Положа руку на сердце, — подумал Ледников, — больше всего этот поляк боится потерять бывшие немецкие земли, которые его страна при содействии Советского Союза получила по итогам Второй мировой войны».

Корпункт ПАП, как и большая часть других дипломатических и журналистских представительств, находился в Бад-Годесберге, на Кельнерштрассе, 64. Юрий Антонович знал, что Лешек Канцерович обычно обедает в ресторане «Тульпенфельд». Это было культовое место для бизнес-ланчей: рано или поздно здесь можно было встретить любого, даже самого недоступного персонажа. Канцерович, несмотря на нелюбовь к этой супермодной, но бездушной «стекляшке», каждый день ровно в половине первого занимал свой столик в середине зала. Главным блюдом для поляка был вовсе не шницель с картофельным салатом, а чужие разговоры. За обедом чиновники из близлежащих правительственных зданий становились куда болтливее — главное знать, в каком месте и в какое время нужно оказаться. Ледников решил использовать старого знакомого втемную. Если, конечно, получится.

Ровно без четверти час советник-посланник зашел в «Тульпенфельд». Густая немецкая речь время от времени перебивалась репликами на французском или английском. Накурено было так, что воздух, казалось, состоял не столько из кислорода, сколько из табачного дыма, но это являлось общим правилом — особенно для заведений, где собирались преимущественно мужчины. Канцерович, как и предполагалось, сидел на своем месте.

— Дорогой друг, — Ледников подошел к столику, за которым обедал поляк. — Не против, пообедать в моей компании?

— О, Юрий! Что-то долго ты собирался. Я, право слово, ожидал увидеть тебя еще на прошлой неделе, — ответил Канцерович.

— Это почему же? — удивился Ледников.

— Слышал, ты попал в немилость…

— Вот же чертов город! — не сдержался советский дипломат. — Не успеешь подумать, а весь Бонн уже в курсе.

— Что поделаешь, все мы тут собрались, чтобы поживиться чужими секретами, а в этом месте их больше, чем где-либо в Европе. Во всяком случае, сегодня. — Канцерович посмотрел собеседнику в глаза. — Говорят, твоя жена сходила не в ту библиотеку…

Юрий Антонович понял, что втемную не получится. Если дела пойдут так и дальше, то втемную скоро будут использовать его самого.

— «И на старуху бывает проруха», — Юрий Антонович ответил известной поговоркой.

— Вот уж не думал, что твоя суровая супруга так опростоволосится, — продолжал поляк.- Я, признаться, всегда был уверен, что с этой стороны подвоха не будет.

— Смеется тот, кто смеется последним, — хмуро бросил Ледников.

— Если без шуток, то я желаю тебе удачи. Все эти новомодные деятели разрядки сами не понимают, что творят, — махнул рукой Канцерович.

— Ситуация не такая однозначная. Эти, — советский дипломат едва заметным движением глаз указал на зал, — требуют от Леонида Ильича признать протекторат ФРГ над Западным Берлином. — Так что все еще может перевернуться в обратную сторону.

— Сомневаюсь. Очень сильно сомневаюсь!

— Политбюро никогда не пойдет на это!

— Серьезно? Как мне кажется, очень трудно повернуть вспять то, что уже признано всем миром, — возразил Канцерович. — Если бы не договор семидесятого года, я бы еще увидел какие-то шансы для отката. А так… маховик запущен. Слишком большие деньги и слишком большие интересы на кону.

— Ну, это мы еще посмотрим!

— Юрий, раскрой глаза. Уже Америка встала в очередь за Германией. А ты говоришь: «Посмотрим». Все хотят дешевый советский газ. Просто немцы оказались первее. И что бы они там ни мутили, я воспринимаю это как пробный камень… Или у вас все хуже, чем я думаю? — Канцерович пристально посмотрел на советского дипломата.

«Вот ведь мерзавец, и откуда он только знает», — подумал Юрий Антонович, но вслух этого говорить не стал. Его терпение было на пределе, а гордость — основательно задета.

— И что… польским коммунистам будет все равно? — высокопарно спросил он. — Сначала они оттяпают Западный Берлин, а потом захотят вернуть Силезию, Померанию и что там еще вам досталось?

— Юрий, не смеши меня, никто ничего не оттяпает, во всяком случае, у нас. А судьба Западного Берлина — это вопрос времени. Ракетами людей не накормишь. А с остальными товарами и у нас, и у вас дела обстоят похуже, чем у них. Давай ближе к делу: какую услугу я могу тебе оказать? Или ты просто хотел прокачать нашу позицию?

— Польша сильно потерпела во время Второй мировой войны…

— Тебя интересует, чтобы мы озвучили эти опасения в прессе? Или это между нами? — уточнил поляк.

— В печати!

Поляк задумался.

— Ладно, Юрий. Не знаю, для чего тебе это нужно. Но мы все равно ничего не изменим. Я могу тебе организовать одну-две заметки в маргинальной прессе, но на широкую дискуссию не рассчитывай. Мы свои интересы отстаиваем за закрытыми дверями и при выключенных микрофонах.

* * *

Альбина Басова собирала дочку на репетицию пионерского концерта, приуроченного к приезду Леонида Ильича Брежнева. Школьников ждали в посольском актовом зале. Девочка капризничала. Больше всего ее беспокоила буря за окном.

— Мама, мамочка, ну пожалуйста, — взмолилась Таточка, — ну почему ты не хочешь, чтобы я надела новые босоножки⁈

— Доченька, посмотри в окно! — ласково сказала Альбина. — Ты видишь, какой шторм! Непонятно, как