Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Значит, резали оба, — сделал вывод немец. — Так и будет записано. Гут.

Он поднялся, отряхнул колени и повернулся ко мне.

— Теперь ты, слушай и не перебивай, повторять не стану, — начал он.

— Слушаю.

— У писаря на тебя неделя сроку. Я беру тот же срок. Рана у тебя чистая, ты не умрёшь. И в строй через неделю ты не встанешь, потому что писарь не лекарь. Я скажу ему: рекрут при шпитале до излечения. Себя перевязывай сам, раз умеешь. Цирюльнику помогай: носи воду и холст, держи и вяжи, что скажет. Этого, — он кивнул на Митяя, — перевязывать будешь при цирюльнике, раз уж начал. Больше никого.

— Батюшка! — Прохор задохнулся. — Да он же рекрут! За ним из полка придут, он у писаря в бумаге…

— Писарю я отвечу сам, когда срок выйдет.

— Так ведь непорядок!

— Порядок, герр Лобанов, — сказал немец, — это когда у меня в шпитале люди не умирают.

Прохор закрыл рот. Немец снова повернулся ко мне, и голос у него стал суше.

— Дед у тебя костоправ, говорят, может, чему и научен, поглядим. Докажешь, что полезен и не дурак, оставлю при шпитале и выправлю бумагу. Не докажешь, пойдёшь обратно в полк своим ходом.

— Понял.

— И главное: без моего слова к больным не подходить, ни к одному, ни советом, ни рукой, ни чужой рукой, как сегодня. Ещё раз станешь распоряжаться без меня, вернёшься в строй раньше срока, и никакой дед тебе не поможет.

Я молчал на секунду дольше, чем стоило.

— А если помирать будет, а вас нет? Как сегодня.

— Тогда позовёшь меня или господина Лобанова. Не найдёшь, значит, судьба его такая, как была у всех до тебя.

Он сказал это без злости, просто как факт, и я понял, что до меня здесь умирали именно так. Я кивнул, хотя всё во мне было против.

— Понял.

— Меня зовут Иоганн Фридрих Келлер. Или Иван Федорович, как ваши величают, — сказал он. — Здесь я лекарь. Пока что.

Он подхватил фонарь и пошёл к двери. Прохор задержался, покачался с пятки на носок и улыбнулся мне, как старому другу.

— Погляжу я, — сказал он ласково, — что с тобой немец через неделю сделает.

Он вышел следом за Келлером и хлопнул дверью.

Я тоже погляжу. Хоть в чём-то мы с Прохором сошлись.

Бурый выждал и присвистнул.

— Ну, брат, немец тебе срок назначил. Справишься, дела в гору пойдут, не справишься, поминай как звали, а середины тебе уже не видать.

Я лёг на солому и закрыл глаза. Болело всё, от плеча до застуженных на снегу ног, но заснуть мешало другое. Немец запретил мне трогать больных. А смогу ли я остаться в стороне, если рядом кто-то начнёт умирать?

* * *

Дальше пошли дни, похожие один на другой, и я, честно говоря, был им рад.

Плечо затягивалось быстро, и через несколько дней я уже поднимал руку и держал в ней ковш, если тот был не слишком полный.

Тело оказалось молодое и живучее.

Ему было двадцать с небольшим, оно не знало ни курева, ни спиртного, ни сидячей работы и чинилось само, а я старался ему не мешать.

Как только я смог ходить, Келлер нагрузил меня работой. Я таскал воду и мыл раненых, кипятил питьё и щипал из старого холста корпию, здешнюю замену ваты. Всё это я уже проходил в ординатуре, только там оно называлось практикой по уходу за больными и шло в зачётку.

Между делом Кузьма раздобыл мне новые валенки и тулуп. Меня-то самого привезли в избы чуть ли не в одном исподнем. Еще поначалу удивлялись, как я от холода не окочурился. Теперь же у меня появилась какая-никакая одежда, что позволило мне выходить на свежий воздух без опасения словить ангину или еще какую гадость.

Митяй тем временем выкарабкивался. Температура у него снижалась медленно, но каждый день. Нижний разрез скоро подсох, и мы с Кузьмой его закрыли. Митяй начал есть, а под конец недели обругал Кузьму за холодную воду. Раз ругается, значит, тоже идёт на поправку.

Митяя я перевязывал сам при Кузьме, как разрешил Келлер. К остальным я не подходил, и иногда это давалось тяжело. Из умирающего в углу Митяй превратился в предмет гордости цирюльника, и Кузьма рассказывал про него каждому новенькому, а в его версии я держал тряпку, и не больше. Меня это устраивало.

Заодно, пока никто не смотрел, я разложил людей по-своему. Троих с гнойными ранами я свёл в дальний угол к печи, где теплее и куда редко заглядывают, а остальных передвинул к окну. Между теми и другими оставил проход, и Кузьме велел мыть руки всякий раз, как он переходит от одних к другим. Он ворчал, но мыл. Ему было проще помыть, чем мо мной спорить дальше.

За неделю ни один из тех, кто лежал у окна, не подхватил инфекцию. Для статистики было рано, но я считал.

Из угла у печи за это время вынесли двоих. Обоих я знал по именам, и обоим я бы уже ничем не помог. К тому же, подходить к ним мне было запрещено, а Келлер заглядывал к ним по вечерам, смотрел и уходил. По его лицу было понятно, что он считает их безнадёжными.

Прохор появлялся в избе редко и всегда некстати. Один раз он забрал у меня из рук бадью с чистой водой.

— Казённая, — сказал он. — По описи в другой избе стоит. А ты, голубчик, и из корыта попьёшь.

В другой раз пропал холст, отрезанный Келлером на перевязки, и Прохор с честными глазами удивлялся вместе со мной, куда тот мог деться. Ссориться с ним сейчас было себе дороже, но я всё запоминал.

* * *

С Аксиньей мы столкнулись у котла на четвёртый день. Котёл для стирки стоял под навесом у сарая, и Аксинья командовала там четырьмя прачками. Имя её я знал раньше, чем её саму, потому что во дворе его выкрикивали чаще любого другого. Выглядела она лет на сорок с небольшим, была невысокой и крепкой, с обветренным лицом и усталыми глазами.

Я подошёл с охапкой грязных рубах и потянулся к котлу.

— Куда лезешь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Мне бы тряпьё гнилых отдельно выварить, чтобы с чистым не мешалось.

— Ишь ты, — она обернулась и оглядела меня с макушки до валенок за одну секунду. — Ты, что ли, тот умник, что цирюльника поучает? Много вас таких было. На днях один тоже указывал, как мне