Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Хлеба твоего мне не надо, только котёл да дрова.

— Котёл ему. Дрова ему. А воду кто натаскает? Я? У меня дел от сих и до рассвета.

— До заката, хотела сказать?

Аксинья невесело хмыкнула, и я понял, что сказала она ровно то, что хотела.

— Воду натаскаю сам.

Она кивнула на мою перевязь.

— С такой-то рукой? Ты и полведра не донесёшь.

— Донесу.

Я посмотрел на её руки, красные и потрескавшиеся от холодной воды и золы, и добавил:

— А как дрова прогорят, золу просею на щёлок. Добавишь в воду, руки девкам жечь будет меньше.

Щёлок из чистой просеянной золы отстирывает лучше, и руки от него страдают меньше, чем от золы с углями. В феврале для прачек это было не мелочью.

Она посмотрела на меня пристальнее, но подозрения с лица не убрала.

— Обещать все горазды. А ну-ка покажи.

Она окликнула одну из прачек, и та молча сунула мне коромысло с двумя пустыми вёдрами.

— Котёл натаскай, тогда и поговорим.

Коромысло с одной рукой мне было не поднять, и я носил по ведру за раз. До колодца было шагов пятьдесят, а в котёл вошло восемь вёдер. К последнему плечо гудело так, что в глазах темнело, и половину воды я расплескал по дороге. Аксинья приняла неполное ведро молча, но смотрела уже без насмешки.

— Ладно, клади своё тряпьё, — сказала она. — Гнилых в отдельную кучу. Я их и так отдельно варю, девки после их белья чешутся.

Я удивился. Не про микробов же она слышала.

— А откуда знаешь, что от гнилых?

— Откуда. Двух девок так извела, все руки в коросте, и поняла. Как отдельно стала варить, так и перестали.

— А Прохору или немцу говорила?

— Прохору? — она хмыкнула. — Будет он бабу слушать. А немец на то и немец, учёный человек, чего его моими рассказами отвлекать.

— Сделаю.

— И про золу не забудь. Девки хоть вздохнут.

Я сел на чурбак у навеса, потому что стоять больше не мог, и она не стала меня гнать.

— Где мы хоть? — спросил я. — Деревня как зовётся?

— А тебе на что? Деревня и деревня. — Она помешала в котле палкой. — Ты лучше спроси, долго ли нам тут стоять.

— А долго?

— Дня три, пока немец сани не выбьет. Как выбьет, так и снимаемся. Кто на ногах, за обозом пешком, лежачих на сани, сколько дадут. А не дадут…

Она не договорила, но я и так понял.

— А не дадут, по избам оставят.

— На бога, — сказала Аксинья. — Как под Гродном оставили.

Я сидел, смотрел, как она мешает в котле, и считал лежачих. Бурый с его ногой сел бы на сани, если бы те нашлись, Митяй через три дня всё ещё будет лежать, а трое в углу у печи не встанут, что бы я с ними ни делал.

Три дня, и кого-то из них оставят здесь. Решать это будут без меня. А в тот же день немец скажет своё слово обо мне, и я либо останусь при госпитале, либо уйду в строй вместе с обозом.

* * *

На седьмой день срока, когда Келлер должен был сказать своё слово, во дворе поднялся шум. Кричали вразнобой, нехорошо, и в этом крике была нота, от которой в прошлой жизни во мне сам собой включался врач. Дверь распахнулась, и четверо втащили в избу человека на импровизированных носилках, в виде окровавленного тулупа.

— Куда его? Куда, я спрашиваю? — спросил первый солдат.

— На солому клади! — тут же нашелся второй, указав на ближайшую «койку».

— Да не тряси ты, чёрт! — прикрикнул на резкий поворот третий.

Я вскочил на автомате.

Парень на воротине был молодой, лет двадцати. Лицо у него было серое, губы белые, и по щекам катился крупный пот, хотя на улице стоял мороз. Левая штанина от бедра донизу потемнела от крови, а дышал он часто и поверхностно, как будто ему не хватало воздуха.

— Со шведом схлестнулись, — торопливо объяснял кто-то у меня над ухом. — Разъезд ихний у мельницы. Ваньку палашом достали, конный сверху рубанул…

Я уже не слушал.

Осмотр занял пару секунд, и вывод из него был неприятный. Кожа у него была холодная и липкая, ногти белые, дыхание частое и поверхностное. А главное, на бедре под сползшей онучей была рубленая рана сантиметров в десять, и из неё толчками, в такт пульсу, выходила ярко-красная кровь. Задета ветвь бедренной артерии, с самой бедренной он до избы бы не доехал. Крови он потерял уже с литр, дальше будет только хуже, и если ничего не делать, ему оставалось минут десять.

Справа от меня двое здоровых мужиков уже занимались ровно тем, чего делать было нельзя. Один тянул к ноге пучок паутины с горстью сухой земли, второй пятился от печи, держа тряпкой раскалённую железку.

— Погоди, Ванька, потерпи! Сейчас прижжём, и всё как рукой!

Я прикинул, чем это кончится. Ожог поверх раны, а кровь всё равно пойдёт, потому что рана слишком глубокая.

Прохора в избе не было. Со вчерашнего вечера его никто не видел, по углам шептались, что он то ли ушёл в деревню, то ли лежит пьяный в сарае и до утра не поднимется, а Келлер с утра уехал к обозу за холстом и санями и должен был вернуться к вечеру.

Я посмотрел на серое лицо парня и вспомнил, что Келлер запретил мне подходить к больным без его слова, ни к одному. Неделю назад я спрашивал себя, смогу ли остаться в стороне. Ответ лежал передо мной на воротине.

— Стой! — рявкнул я. — Железо убери! А ты не смей ничего совать в рану!

Мужики растерянно обернулись.

— Ты чего орёшь? Кровь же!

— Убери, говорю, покалечишь.

— Как будто ты знаешь, как надо!

— Знаю, — уже тише заявил я.

Солдат сжал челюсть, но, встретившись со мной взглядом, все же сдал назад, хмуро отойдя в сторону. Я не стал терять ни секунды.

— Кузьма! — крикнул я.

Цирюльник стоял у стены столбом, как в тот раз с ланцетом.

— Ремень сюда и палку толстую!

Кузьма моргнул и не двинулся. Вот здесь всё и решалось, либо меня слушают, либо парень умирает под общее сочувствие.

— Бурый! Ползи сюда!

Бурый скатился с соломы и на четвереньках, волоча ногу, оказался рядом быстрее всех.

— Кулак сюда, — я вдавил его кулак парню в пах, туда, где артерия прижимается к кости. — Жми изо всей силы и не отпускай, пока не скажу.