Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин

— Ты бросила.

Валя повернулась к нему. Лицо было красное. Злое. И вдруг, совсем неожиданно, она засмеялась. Громко, на всю реку, запрокинув голову, как Гришка на станции. До слёз.

— Прыгнул, — повторяла она. — Он прыгнул! Бирюков! Он как кузнечик! Такой здоровый и как кузнечик!

Колька смотрел на неё и тоже смеялся. Не мог остановиться.

У реки Клава доставала котелок из воды и тоже смеялась, на всякий случай, не зная над чем.

Валя проехала в тот вечер двадцать шагов. Прямо. На первой. Захар трогался рывком, она глушила его ещё дважды, один раз чуть не въехала в иву. Колька держал руку на ручнике. Двадцать шагов. Потом она затормозила, заглушила мотор и сидела, держась за руль, и дышала, как после бега.

— Всё, — сказала она. — Хватит. Я поняла.

— Что поняла?

— Что вам тоже трудно, — сказала Валя. — Я думала, вы там сидите, катаетесь. А вы там работаете. — Она погладила руль. Неловко, одними пальцами. — Ладно. Больше не буду на шофёров орать.

— Будешь.

— Буду, — согласилась Валя. — Но теперь знаю, за что.

Два дня рота возила снаряды со станции к пехоте за Осколом. Через мост у Песчанки. Колька сам попросил у Бельского этот маршрут. Бельский посмотрел на карту, потом на Кольку, потом опять на карту.

— Это крюк, — сказал он. — Двенадцать вёрст лишних.

— Там мост крепче.

— Крепче, — согласился Бельский, глядя на карту, на которой у Песчанки был нарисован обычный деревянный мост, такой же, как остальные. — Хорошо. Через Песчанку.

Два дня Колька проезжал мост четыре раза в день. Утром туда, днём обратно, после обеда туда, вечером обратно. Четыре раза в день Валя проверяла его путевой лист. Читала его долго, как будто там было что-то новое. Говорила «проезжай». И поднимала флажок.

Высоко.

На второй вечер Колька принёс ей тюльпаны. Нарвал в степи, у балки, пока ждал погрузки. Красные. Жёлтые. Охапку. Валя взяла их, посмотрела, понюхала. Тюльпаны не пахли.

— Не пахнут, — сказала она.

— Не пахнут.

— Ну и хорошо, — сказала Валя. — А то Клава бы задразнила.

Клава всё равно задразнила.

«Мессеры» охотились с середины июня.

Раньше их не было. Раньше над степью летали только «рамы» и высоко, к станциям, шли бомбардировщики. А в середине июня появились они. Парами. Низко. Ходили над дорогами, как ястребы над полем, и били всё, что двигалось. Одиночную машину. Подводу. Мотоцикл.

В первую же неделю рота потеряла Фрица пятого. Он шёл один со станции, днём, с бочками. Мессер зашёл сзади, по пыли, и прошил кузов от борта до кабины. Бочки загорелись. Шофёр, Сидоренко, выпрыгнул на ходу, ободрал лицо о дорогу и остался жив. Фриц сгорел.

Бельский собрал шофёров вечером.

— Бирюков, — сказал он. — Вы что-то говорили про пыль.

Колька встал.

— Пыль, — сказал он. — Мессер видит не машину. Машину сверху в степи не видно, она маленькая, она под цвет. Он видит пыль. Пыль за машиной хвостом, на полверсты, и висит. По пыли он и заходит. По хвосту, сзади. Как по стрелке.

— И что делать?

— Слушать. Мессер слышно. Если не орёшь в кабине, услышишь раньше, чем увидишь. Услышал — съезжай в балку. Балок тут много. Если балки нет, стой. Сразу. Глуши мотор. Пыль осядет. Через полминуты нет пыли. Нет пыли — нет машины. Он пролетит, не заметит. Или заметит, но поздно, на развороте. А на развороте он уже тебя ищет, а не видит.

— А если увидел?

— Тогда из кабины, — сказал Колька. — И в степь. Подальше. Машину жалко, себя жальче.

Шофёры молчали. Петька Сазонов поднял руку, как в школе.

— Батя. А как балку найти? Их же не видно. Степь ровная.

— По траве, — сказал Колька. — Где трава темнее, там ниже. Где ниже, там балка. Смотри с утра, когда солнце сбоку. Тени видно.

— Покажешь?

— Покажу.

Он показывал три дня. Сажал к себе в кабину по одному. Петьку. Бородина. Сидоренко с ободранным лицом. Генку Мостового.

Генка был из мотовзвода. Равилев. Девятнадцать лет, из-под Касимова, рыжеватый, вихрастый, с веснушками на всём лице, даже на ушах. Пришёл в роту в апреле, ещё под Гжатском. Равиль взял его к себе на мотоцикл, потому что Генка первым же днём, ни разу в жизни не сидев на мотоцикле, сел, завёл и поехал, а через сто метров положил мотоцикл в канаву. Вылез. Поднял. Сел. И поехал опять.

— Это наш человек, — сказал тогда Равиль. — Это стена смерти. Вылитый я в молодости.

— Ты и сейчас в молодости, — сказал Лукич.

— Я был в молодости ещё раньше, — серьёзно сказал Равиль.

Генка ходил за Равилем как привязанный. Пел его татарские песни, не зная ни слова, на слух, так что Равиль хватался за голову. Ездил так же. Стоя, в повороте, не сбрасывая газ. Равиль на него орал, и было видно, что орёт он сам на себя.

В кабине у Кольки Генка просидел час и ничего не понял.

— Батя, — сказал он, честно глядя. — Какая трава? Она вся одинаковая. Зелёная.

— Смотри, — сказал Колька и показал рукой. — Вон там.

— Где?

— Вон. Левее. Видишь, полоса? Темнее.

Генка смотрел долго. Шевелил губами.

— Вижу, — сказал он наконец. — Это балка?

— Балка.

— А зачем мне балка? Я на мотоцикле. Мессер на мотоцикл не полетит. Мы маленькие.

— Полетит, — сказал Колька.

— Не полетит, — уверенно сказал Генка. — Равиль говорит, мы быстрые. Мы от него уйдём.

На третий день Колька возвращался со станции один. Пустой. По степной дороге, к мосту.

Мессеров он услышал раньше, чем увидел. Тонкий, звенящий звук, где-то сзади, справа, над горизонтом. Пара.

Колька посмотрел направо. Трава. Ровная. Посмотрел налево. Полоса. Темнее. В трёхстах шагах.

Он свернул с дороги прямо в степь, по траве, по тюльпанам, к полосе. Захар запрыгал на кочках. Пыль за ним сразу оборвалась: по траве пыли нет. Колька довёл до края балки, увидел пологий склон, съехал вниз, на дно, в кусты. Заглушил.

Тишина.

Звенело. Ближе. Ближе. Над головой, низко, прошли две тени, серые, быстрые, с жёлтыми коками. Прошли над дорогой, там, где минуту назад висела Захарова пыль. Пыль уже оседала. Мессеры