Ариец поневоле 1 - Петр Алмазный

— Да говори же, черт бы тебя побрал!

Ты хочешь этого? Точно? Так получи… Я мог бы его размазать тут же. И было за что. Я большим трудом удержался от соблазна говорить все. Огромным усилием воли я заставил себя говорить то, что надо:

— Я вижу вас… Вы маршируете. Вы — штурмовик в коричневой рубашке. С факелом в руке. Вы громите антикварную лавку и рисуете на стене шестиконечную звезду. Теперь вы в черном мундире. Вы — шарфюрер. Но вы способны на большее. Очень важный человек жмет вам руку. И говорит, что доверяет вам. Ночь. Вы стучитесь в дверь. С вами двое. Дверь открывается. На пороге мужчина. Он военный. Пожилой. Очень важный чин. Много воевал. Он ваш друг. Вы проходите в зал, через открытую дверь вы видите разобранную постель, в ней спит еще один мужчина. Молодой. Вы достаете пистолет и стреляете в вашего друга, потом в того, кто в постели. Он плачет, просит не убивать, но вы стреляете, потом…

— Достаточно! — Лингард резко выпрямился, развернулся, подошел к вешалке, забрал фуражку. Обернулся, резкоприказал:

— Этого парня беречь! Всякие сомнительные для здоровья опыты — прекратить! Ответите лично!

Лингард ушел, а я продолжал видеть. Как в огромном кабинете ему жмет руку Гиммлер и вручает ему витые погоны штурмбаннфюрера. За что же такая честь? Сразу через четыре чина. От унтера до штубстера. Что, этот Лингард лично застрелил главаря штурмовиков Рема в «ночь длинных ножей»? Как же он пустил его к себе в дом?

Я «перекрутил» видения назад. Все ясно. Лингард тоже был другом Рема. И часто гостил у него дома. Сцену в спальне с участием юного голубоглазого арийца и старого пидора я досматривать не стал — противно.

Меж тем доктора еще чуть повозились, погремели чем-то, а затем я вновь ощутил безболезненный укол в место чуть ниже первого. Одурь быстро стала проходить. Реальность вошла в берега: я лежу на кушетке, вижу белые стены и потолок медизолятора и слышу вполне нормальный голос:

— Пауль! Пауль! Как самочувствие?

Самочувствие было не очень. Во рту противно пересохло, голова казалась тяжеленной, и виски сильно ломило — но это все не беда. Пройдет.

— Нормально, — я сел.

Вид, должно быть, у меня был не самый лучший. Доктор заботливо спросил:

— Голова болит? Во рту сохнет?

— Да. Но не сильно. Терпимо.

— Терпеть не надо. Возьми, — он протянул мне таблетку, которую я жадно запил большим стаканом воды.

При этом краем глаза успел заметить, что Карл своим «вечным пером» усердно строчит что-то в журнале. А доктор посмотрел на стенные часы и сказал, что я могу идти в комнату и спать до вечера. Разрешается.

Так я и сделал.

Меж там дни бежали, лето кончилось, становились прохладнее. Солнечную погоду сменил унылый мелкий дождь, который толком и не шел, но и не кончался. Потом вновь проглянуло солнышко…

А я все никак не мог решить, с чего начать. Начать борьбу, помогать своей Родине. Пока Родину я видел только на карте во время политинформаций. Огромное серое пятно на окраине Европы. Понятное дело, что у нас в классе на стене висела карта, где в центре Европы был Берлин. Так что СССР даже полностью не влез. И странное дело, Советским Союзом эту страну никто не называл, даже на карте она была обозначена, как «Советская Россия», где правили жидобольшевики.

Четкого плана у меня пока не было. А за образец действий я мог взять пока только прочитанные книги Юлиана Семенова да фильмы «Семнадцать мгновений весны» и «Щит и меч». Ну еще «Вариант Омега» — тоже про разведчиков, там Олег Даль лихо фашистского асса разведки надул.

Конечно, я понимал, что никакого Штирлица в реальности не существовало, как и Иогана Вайса из «Щит и меч». Но ведь было же подполье в Германии. Были антифашисты. Была же «Красная капелла», которая передавала радиограммы в Москву и союзникам. Через них можно было выйти на связь с советской агентурой. Только как?

Была какая-то надежда на начало учебного года. Нас же должны были отправить в школу. Там можно было нащупать какие-то связи, но…

Учить нас стали здесь же, в усадьбе. Учителя приезжали из города. Математика, физика, химия, немецкая литература, язык и история. После обеда с нами занимались по «особой программе» прям до ужина. Развивали наш дар. Почти без перерыва.

Это время было насыщено экспериментами, которые кураторы, похоже, разрабатывали по ходу дела, «методом тыка». Однажды с утра до вечера работали с картами Зенера, до помутнения в мозгах.

И если утром результаты еще подавали надежду, то ближе к ужину превратились почти в нулевые — все очумели от усталости и уже мало что соображали. А Генрих однажды и вовсе упал в обморок.

— Кажется, перестарались, — философски заметил Хоффман. — Что ж, бывает. Ребятам нужно отдохнуть.

Нам объявили выходной. И обещали отвести развлечься.

Это случилось в воскресенье. Подъема утром не было, и наш роттенфюрер в спальне не появился. Как я узнал, Аксельбаума по выходным отпускали в Берлин на побывку. Он отвозил матушке свое скромное ефрейторское жалование и помогал ей по хозяйству. Вот бы никогда не подумал, что этот рыжий дылда к тому же заботливый сын.

Так что можно было спать, сколько угодно. Но мы сами поднялись и даже сбегали на зарядку — покидать мяч в кольцо. После олимпиады эта заокеанская игра набирала популярность.

На завтраке нам дали помимо обычной каши по паре вареных яиц и по куску яблочного пирога.

Кроме старосты в этот день домой отправился Юрген, за ним приехала матушка на большой черной машине, и… Генрих. За ним пришел отец, мужчина невзрачного вида с сизым носом. На станцию они пошли пешком. И я заметил взгляд Генриха. Какой-то затравленный…

После завтрака меня вновь вызвали в кабинет к Веберу. Он листал какую-то рукопись, хмурился, однако, увидев меня, проворно сунул бумаги в ящик стола.

— Входи, присаживайся, — пригласил он. — Как самочувствие?

— Отлично.

Чистая правда. Я вполне отошел от экспериментов и выспался. И теперь был свежий, как огурчик.

— Отлично. Но…

— Что «но»?

Я сделал крохотную паузу.

— Но хотел выяснить, зачем со мной проделали такой опыт. Я про тех двух врачей. С сывороткой правды.

Вебер слегка покраснел и отвел взгляд:

— Видишь ли… Это была