Чёрная Пятница! - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Номерок. Двести пятнадцать.

Вторая гермодверь в глубине тамбура зашипела и поползла в сторону. Из проёма дохнуло басами, теплом и запахом, который я не смог разобрать: что-то среднее между старым вином, снегом и остывшим железом.

— Допуск подтверждён, — сказал первый охранник нам в спину. — Дыхание заберёте на выходе. Если будет кому забирать.

И, уже отворачиваясь, поднёс к губам рацию:

— Двое в зал. Свежее мясо, выдох ещё чистый. Всё, как Хозяин любит.

Дверь за нами закрылась с мягким, сытым звуком.

Я стоял в полутёмном коридоре, сжимал в кулаке латунный номерок и пытался разложить по полочкам простой вопрос: что именно я сейчас оставил на той полке? Часть души? Слепок? Копию? Что они с ним делают, пока я внутри? А если я потеряю номерок, мне выдадут чужой выдох? Приживётся ли во мне чья-то посторонняя жаба?

И главное: «если будет кому забирать» — это у них юмор такой или пункт договора?

Додумать не дали. Рядом сдавленно зашипела Лера.

Она согнулась, схватившись за грудь, и я в первую секунду решил, что началось. Заяц, иглы, что угодно. Но она выпрямилась, и я увидел: из-под ворота её водолазки идёт пар. Тонкий, морозный.

Обсидиановый кулон! Он аж трещал под тканью. Тихо, как лёд на пруду в оттепель, и холод от него шёл такой, что обжигал, я чувствовал это в полуметре.

— Ты как? — шёпотом спросил я.

— Нормально, — сквозь зубы. Она перехватила кулон через ткань, сжала в кулаке, пряча и глуша. — Кротов. Слушай меня внимательно.

— Слушаю.

— Мой камень так себя ведёт впервые за много лет. Это место просто кишит Изнанкой, как Чернобыль радиацией. Здесь каждый второй посетитель — босс уровня Садового кольца, а каждый первый… я даже думать не хочу кто.

Ого… Фига, куда мы влезли…

— Понял. Режим тихого кассира.

— Даже не пытайся хамить или торговаться. И да, не острить! Особенно не острить, Кротов, я тебя знаю, у тебя это на уровне рефлекса.

— Сестренка, обижаешь, я профессионал. Я обслуживал тварей, которые ели людей у меня на глазах, и ни разу не забыл предложить пакет.

— Вот об этом я и говорю, — вздохнула она.

Коридор впереди изгибался, и из-за поворота нарастал звук: басы, гул голосов, звон стекла. И переливающийся кислотный свет.

Я одёрнул пиджак, нащупал через ткань звёздочку с Ильичём на воротнике и пошёл вперёд, стараясь дышать ровно.

Хотя как тут дышать, я, честно говоря, уже не знал. Моё дыхание осталось в двести четырнадцатой колбе. Сидело там жабой и, зуб даю, уже торговалось с соседями.

[1] — На обычной октябрятской звездочке Ленин не лысый, а просто маленький пухлощекий мальчик. Но Денис об этом не знал

Коридор вывернул за угол, и клуб «Полночь» обрушился на нас целиком.

Я даже шаг притормозил, потому что глаза отказывались складывать увиденное во что-то законное с точки зрения физики.

Представьте огромный колодец. Многоярусный, глубокий, уходящий и вниз, и вверх одновременно. Внизу клубился танцпол в густом искусственном тумане, по бокам темнели столики и диваны, вдоль стены тянулась барная стойка длиной с перрон. А под потолком, в кислотной дымке, висели стеклянные мостики и галерки с ложами, спрятанными в полумрак.

Проблема была в том, что если смотреть на дальнюю стену слишком долго, она начинала загибаться внутрь. Как будто зал сшили из большего количества пространства, чем сюда влезало по документам.

— Соколова, — шепнул я. — Мне кажется, или вон та галерея проходит сама сквозь себя?

— Не смотри туда, — так же тихо ответила Лера. — Может, оптический фокус. А может, и нет. В обоих случаях пялиться невежливо.

Света в зале почти не было, зато его резали лазеры. Ядовито-зелёные и розовые лучи кромсали туман на ломти, били по толпе внизу, отскакивали от стекла. Басы толкались в грудную клетку. Пахло сладким вейпом и чем-то ещё, чему я названия подбирать не стал.

И воздух. Сухой до треска. Я сглотнул и понял, что во рту у меня Сахара. Причём наступила она подозрительно быстро, буквально с первым вдохом.

Так. Заметочка во внутренний блокнот: в заведении искусственно вызывают жажду. А жажда — это заказы. А заказы тут, судя по всему, оплачиваются не картой «Мир».

Классика ритейла, между прочим. У нас в ларьке возле кассы тоже стоят солёные орешки, а рядом холодильник с напитками. Просто здесь ту же схему довели до промышленного масштаба.

— Добро пожаловать в «Полночь».

Голос прозвучал сбоку, мягкий и гладкий, как рекламная озвучка. Я повернулся и на пару секунд завис.

К нам подошла девушка. Модельная внешка, латексный костюм, а поверх него… точнее под ним… точнее непонятно где, светилась розовая сетка из шестиугольников, обтягивающая ноги вместо чулок. По костюму бежали зелёные и розовые вставки, пульсирующие в такт басам. Над выбритыми висками вздымался роскошный розовый ирокез, пышный, как плюмаж у гусара. Губы светились зелёным. Ровно, как индикатор зарядки.

Улыбка на ее лице была идеальная, словно отфотошопленная. И чем дольше я смотрел, тем сильнее что-то внутри меня скреблось. Потом дошло.

Она не моргала. Вообще.

А по её шее, прямо по коже, бежал светящийся штрих-код. В зависимости от того, как падал свет, цифры под ним постоянно менялись.

Прикольная татушка.

— Вас ждут, — сообщила она с той же улыбкой. — Прошу за мной.

Развернулась и пошла. И я, каюсь, проводил взглядом её выдающуюся пятую часть, обтянутую светящейся сеткой. Не потому что. А потому что. В общем, взгляд сам, я не при делах, все вопросы к глазам.

И конечно же ровно в этот момент я поймал взгляд Леры. Взгляд, в котором крупным кеглем было набрано: «Мужики… понима-а-а-аю».

— Я не пялюсь, — зашептал я. — Я пытаюсь понять, эта сетка вшита ей прямо в кожу или это всё-таки одежда. Вопрос принципиальный.

— Конечно-конечно, Кротов. Исключительно научный интерес к топологии её бёдер, — Лера даже бровью не повела. — Ты, главное, слюной на ковёр не капай. Деньги тут по Правилам не берут, так что за химчистку с тебя стрясут натурой.

— Я логист, Соколова. Я оцениваю грузоподъёмность и габариты. Профдеформация.

Она фыркнула, но я заметил: пикируется она на автомате, а сама всё время касается кулона через ткань водолазки. И глаза у неё работают, как два сканера, прочёсывая верхние углы помещения.

Соколова боялась. По-своему, по-соколовски, с прямой спиной и ледяным лицом, но боялась.

А если боится она, то нам по-хорошему положено уже