Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

— Отлично. Мне звонить Моргану?

— Генри я сам введу в курс — Пауза. — Кристофер, одна вещь. На этом гольфе не торгуйтесь.

— Почему?

— Потому что люди такого сорта не торгуются, они дают условия. Торг они воспринимают как согласие, после которого осталось обсудить цену. — Он явно затянулся сигарой. — Либо принимайте, либо уходите с поля. Середины там не будет.

— Я запомню.

Аарон кивнул, потом спросил:

— Лейбл ты отдавать не хочешь в слияние?

— Я и продюсерскую компанию не хочу. Но придется, она придает престижности в глазах банкиров и будущих акционеров. К концу года у нас будут фильмы с крупнейшими студиями, это что-то значит.

— Всё правильно, — сказал он. — Лейбл выведем на отдельное юр.лицо, это не сложно. Можно на твой оффшор. Ты сейчас сделал одну очень хорошую вещь: превратил банкиров из наблюдателей в соучастников. Человек, который вложил в проверку свои деньги, уже не уходит просто так, ему жалко потраченного.

— Но?

— Но тут будет политическое решение, Кит. — Он сложил руки на портфеле. — Не судебное. Дело прекращает прокуратура, а не суд, и прекращает она его тогда, когда ей скажут. Нам нужно не выиграть процесс. Нам нужно, чтобы процесса не было.

— Значит, Вашингтон.

— Значит, Вашингтон. — Он посмотрел на меня. — У тебя есть козыри?

— Есть. Завтра вечером лечу в столицу, — сказал я. — Днем у меня дела

— Один?

— С Хэнком. Гвидо остаётся здесь, тут от него больше пользы.

— Хорошо. — Аарон встал. — Я к себе. Буду готовить ходатайство о возврате негативов и запрос по списку изъятого. И, Кит… — Он взялся за портфель. — Ты в эфире утром сказал про обход закона и частную перевозку. Больше так не делай.

— Почему?

— Потому что ты публично изложил нашу линию защиты, и прокуратура её теперь знает за три недели до слушания. — Он пожал плечами. — Ход был красивый. Но дорогой.

— Принято.

* * *

Через сорок минут я собрал всех в главном холле.

Все — это пятьдесят два сотрудника, включая бухгалтерию Китти, которая разрослась до семи человек. Все женщины, было и несколько миленьких, с хорошей фигуркой, личиками.

Я вышел на четвёртую ступеньку лестницы.

Стало тихо, на меня смотрела куча внимательных глаз.

— Первое. Всё идёт по плану. — Я оглядел холл. — Я понимаю, как это звучит после вчерашнего, поэтому расшифрую. Июньский номер в производстве, бумага оплачена, июльский в работе, зарплаты в срок, никаких задержек не будет. Это первое, что я хотел, чтобы вы услышали, и это не лозунг, это бухгалтерия. Денег у нас хватит до конца года, пусть даже номера уедут на склад.

Тишина стала осязаемой.

— Второе. Ларри мы отобьём.

Я сказал это и подождал.

— Говорю это не для бодрости. Я такое уже проходил сам. В декабре, как вы помните, меня взяли и три недели держали в окружной тюрьме, и многие из вас в те дни думали, что издательству конец. Издательство после этого выросло втрое. Я стою перед вами потому, что нас тогда вытащил Штейн, а не потому, что нам повезло. Сейчас тот же Штейн и те же адвокаты, только денег у нас стало больше, а юристов пятьдесят человек.

Я сошёл на ступеньку ниже.

— Третье, и слушайте внимательно, потому что это важнее первых двух. Никому не бояться. Слышите?

Я нашёл глазами бледную Китти, потом Берни, потом парня из наборного цеха, фамилию которого я не знаю.

— Вас будут пробовать на страх. Приходить, звонить, сидеть у подъезда в машине. Будут звонить вашим домашним. Кому-то предложат денег, кому-то — спокойную жизнь. И я хочу, чтобы вы знали заранее: страх в этой истории опаснее любого обвинения. Обвинения рассыпятся, негативы вернут. А человек, который испугался и побежал договариваться сам, уже не отыграет назад никогда. Все, что впишут в протокол, потом покажут присяжным.

Я перевёл дыхание.

— Поэтому правило одно, и оно простое. Если к вам кто-то подошёл — вы говорите, что у вас есть адвокат, и называете фамилию Аарона. Всё. Больше ни слова, ни про работу, ни про меня, ни про погоду. Адвокат для вас бесплатный и он есть у каждого в этом холле, включая уборщиц. Запишите его телефон, носите с собой.

Я помолчал.

— Страх убивает, господа. Не Бюро. Страх.

В холле было очень тихо, и я понял, что пора ломать, потому что ещё двадцать секунд такой тишины — и они разойдутся по рабочим местам героями, а к вечеру опять скиснут.

Я посмотрел в окно. За стеклом стоял тот самый апрель, из-за которого люди едут в Калифорнию и остаются: восемьдесят три градуса, ни облачка, и на бульваре у кого-то в машине играло радио.

— А погода на улице, — сказал я, — отличная.

Сотрудники заулыбались.

— Сегодня работа отменяется. Все на пляж! У нас пляжная вечеринка и конкурс мокрых маек!

Сотрудники пооткрывали рты. Это было нечто новое в их вселенной.

— Я не шучу. Сегодня у нас выездная съёмка и пляжная вечеринка на Манхэттен-Бич. Работать будем и отдыхать будем, и то и другое за счёт издательства. Купание, доски, оркестр с шести. — Я поднял руку. — И конкурс мокрых маек.

— Чего? — спросил кто-то из задних рядов.

— Девушка входит в воду в майке без лифчика и выходит из воды в мокром, — повторил я. — Снимаем, как выходит. Голосуют зрители, приз — триста долларов победительнице, двести за второе и третье место. Плюс разворот в сентябрьском номере. Пустим под закрытие пляжного сезона.

Холл зашумел.

Берни вылез откуда-то сбоку, с очками на лбу, и начал быстро говорить про композицию, про то, что после четырёх свет на западном берегу идёт в лицо и что ему нужны отражатели и два ассистента.

— Берни! — Я перекричал гул. — Звони моделям. Всем, кто в картотеке и кто сегодня в городе. Сто долларов каждой за выезд, наличными, в конце дня.

Он остановился.

— Стольник? Кит, я их беру за сорок.

— Сегодня так.

— За что⁈

— За то, что сегодня это не съёмка, а демонстрация. — Я усмехнулся. — Берни,