Из дикого леса дикая тварь 3 - Евгений Адгурович Капба
— Пойдемте лечить вашу дочь? — предложил я. — А то я вам сейчас тут лес в коридоре наращу и в Ситку уеду.
— Пойдемте, пойдемте скорее! — она как будто очнулась и почти побежала вперед по коридору.
Что характерно — за локоть меня Татьяна Платоновна больше не хватала. А я и так за ней шел, без хватаний.
Дверь в личные покои княжны можно было определить сразу. На ней висел знак, украденный где-то на трансформаторной подстанции, треугольный с черепом и костями. И с надписью — «NE VLEZAJ UB’ET».
Девушка мне вдруг стала нравиться немного больше, чем до этого. Я ее, конечно, не видел ни разу вживую, только на портрете, но после общения с матерью появилось некое предубеждение и к дочери. А тут — оно стало рассеиваться. Я прислушался: за дверью раздавались приглушенные аккорды местного тяжелого рока и уручий рев. Девушка любила бурзум-металл!
— Оленька, к тебе маг жизни, о котором я говорила! Заходите, арнель, заходите!
Княгиня приоткрыла дверь, пропуская меня вперед, и я шагнул внутрь. Вопреки ожиданиям, тут не было черноты, цепей, плакатов с мускулистыми орками в коже и светильника в виде черепа. Нормальная девичья комната! Музыка звучала из аудиосистемы, которая стояла на подоконнике, на полу валялись какие-то фотографии и бумаги, в целом — тут царил беспорядок, но не прям кошмарный.
Девушка лежала лицом вниз, на большой двуспальной кровати. Я глянул сквозь эфир: ее аура была в раздрае, здоровьичко у княжны точно подорвано! Ну и эфирные потоки мне не нравились: настоящая воронка, практически торнадо расходилось от головы Ольги Резановой вверх и вширь, сквозь стены, потолок и крышу имения. Похоже, циклон, который воцарился над южной частью острова Баранова, имел своим центром именно эту самую комнату. «Не нравились эфирные потоки» — это я очень мягко выразился. Они меня откровенно пугали!
— Привет! — сказал я и поставил гитару у дверей. — Меня Стах Темнорецкий зовут. Я сейчас немного подлечу тебя, ладно? Не переживай, я в башку к тебе лезть не буду, я не менталист, не умею я психику на место ставить. Я организм поправлю. Знаешь, как говорят — все болезни от нервов? Брешут, конечно, далеко не все. Но нервная система — такая же часть нашего организма, как кишки, сиськи и письки…
За моей спиной княгиня Татьяна Платоновна издала странный звук, а княжна на кровати, кажется, пошевелилась. Есть контакт!
Она была одета в самые обычные голубые джинсы и в футболку белого цвета, как будто какая-нибудь студентка из Гомеля или Минска, а не дочка самого могущественного человека в Русской Америке и очень охеренный маг погоды. И поэтому еще больше мне понравилась. И я стал балагурить в своей манере, стараясь отвлечься от серьезности происходящего в первую очередь сам и отвлечь и мать, и дочь.
— Так я тебе сразу все подлечу. Я тут с позволения твоей мамы хороший кусок плюща угробил, так что энергии у меня предостаточно. Ты девушка красивая, это сразу видно — вон какая у тебя талия! И ноги длинные, стройные. И волосы шикарные! Но лишним общее оздоровление не будет. От депрессии, кстати, не только пищеварение портится и мышцы болят, еще и ногти с волосами ломкими становятся, и кожа шелушится. Вроде бы! Большой потерей будет, если у тебя станет шелушиться кожа! — Я был уже близко, подходил медленно и осторожно. Мне реально было стремно: эта самая Оленька действительно оказалась волшебницей чудовищной силы! Она могла просто молнией меня какой-нибудь долбануть или порывом ветра в окно сдуть, если бы не рыдала сейчас в подушку. — В общем, я сейчас залью тебе жизни, а потом сяду тут и поиграю на гитаре, посмотрю как бы чего не вышло. А ты, если тебе что-то не понравится или против — просто скажи мне, вот и все. И я ничего не буду делать.
Она ничего не говорила. Ей нужна была помощь, очевидно. Часто люди — и нелюди, наверное, тоже — просто не имеют сил попросить о помощи. Гордость. Стыд, и Мелькор знает что еще им мешает просто сказать: «Я не справляюсь, я в этом не разбираюсь, я сам не могу!». И пропадают поэтому, теряют здоровье, репутацию, психику, иногда — жизнь. В таких случаях не грех и пойти вот на такую манипуляцию: если против — скажи. Как она может быть против, если хочет, чтобы ей стало легче?
Так что я коснулся спины девушки рукой — и почувствовал, как княжна дернулась. Тяжелый случай! Жизнь стал подавать потихоньку, как будто поил человека, который долгое время пробыл без воды. Тонкой струйкой. Девушка задышала чаще, в какой-то момент — подложила руки под голову, оперлась лбом о ладони — и это было уже хорошо. Она искала более удобную позу, уже думала о своем комфорте!
Я залил княжне все, что вычерпал у плюща и глянул на ауру Ольги. Нормально! Действительно — нормально. Ровное свечение, зеленые, голубые, белые переливы — как, наверное, и полагается магу-погоднику. Девушке должно было стать намного лучше, по крайней мере — физически. А когда мы здоровы и чувствуем себя хорошо — настроение само по себе сильно поднимается и проблемы не кажутся такими уж огромными и страшными. И депрессия, в теории, может и отступить, да? Или — нет?
Шагнув в сторону от кровати, я глянул в окно. Дождь как будто поутих, он уже не лил как из сбрендившей лейки душа, а так — накрапывал. Обернувшись, я кивнул Татьяне Платоновне, и она вышла из комнаты, правда — оставив дверь чуть приоткрытой.
Я выключил музыкальный центр, прервав рев бузум-металла на полуслове, и, сделав пару шагов назад, взял гитару и усевшись прямо на полу, среди всего этого бардака, на секунду задумался. Может, и вправду «Юнону и Авось» сбацать? А потом отмел такую идею в сторону: она, наоборот, сильнее разнюнится, если про любовь до гроба начать задвигать. Командора и Кончиту мы на потом оставим…
Значит — поем, что Эру на душу положит!
И Он положил:
— Споемте, друзья, ведь завтра в поход
Уйдем в предрассветный туман.
Споем веселей, пусть нам подпоет
Седой боевой капитан! — пропел я.
Эти старинные песни слушал дядя Коля — тот самый старый казак, что учил меня швырять топоры и пытался организовать в Болотных Ялинах там, на Земле, что-то вроде скаутского отряда с казацким уклоном. Ага, казак с белорусских болот, бывает и такое.
Девушка на кровати зашевелилась, и я снова прошелся по струнам, вспоминая припев:
— Прощай, любимый город!
Уходим завтра в море,
И ранней порой
Мелькнет за кормой
Знакомый платок голубой… — Я