Царь. Книга 2 - Никита Хорошев

едва освещённом конце стола разыгралась блестящая, немая драма. Молодой, но уже проявивший свой острый ум в делах Иван Висковатый и твердокаменный воин, будущий строитель крепостей Иван Выродков замерли, как громом поражённые, не смея даже коснуться резной дубовой лавки. Для них — сына мелкого дьяка и сына боярского из захудалого рода — сесть за один стол с Шуйским и Бельским было не просто немыслимо. Это было деяние, за которое в любой другой день челядь великих князей выволокла бы их на конюшню и забила батогами до полусмерти среди навоза и конской сбруи.

Я видел, как лицо Дмитрия Бельского стало белым, словно мрамор гробницы. Видел, как яростно раздулись ноздри у надменного, похожего на хищную птицу Александра Горбатого-Шуйского, когда он осознал, что ему предстоит делить одно сукно столешницы с безродными псами, место которых — в прихожей, у порога. Их пальцы, унизанные перстнями, сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. На могучих шеях, привыкших к тяжести ерихонок и горлатных шапок, вздулись синие вены. Вся их природа, вся кровь, текущая в них сотни лет, вопила от этого неслыханного, немыслимого оскорбления. По неписаным правилам крови и чести они должны были немедля вскочить, швырнуть шапки оземь и гневно закричать:

— Не сяду с худородным! Мне смерть от тебя, государь, прияти лепо, а безчестия такого не снесу!

Но они молчали.

Они бросали на меня затравленные, полные первобытного ужаса и непонимания взгляды — и глотали свою гордыню, давились ею, вжимаясь в лавки так, словно хотели слиться с тёмным дубом. Страх. Всепоглощающий, липкий страх перед «воскресшим мертвецом» и тем нечеловеческим ужасом, что они пережили в соборе, намертво сковал их рты и волю. Никто не издал ни звука. Убедившись, что бунта не будет, что мой первый удар по вековой спеси достиг цели, я сделал короткий, едва заметный знак рукой. Выродков с Висковатым, дрожа всем телом, будто в лихорадке, присели на самый краешек скамьи в дальнем, тёмном углу.

Убедившись, что иерархия сломлена и за стол усажены все, я медленно, плавно стёк с трона. Неспешно, шаг за шагом, спустился по ступеням и, не издавая ни единого звука своими сапожками, прошёл к пустующему месту во главе стола.

Я не сел в резное кресло, а остался стоять, опершись обеими руками о гладкую, прохладную столешницу. Я чувствовал себя кузнецом, стоящим над раскалённым металлом, который нужно ковать, пока он не остыл. Мой взгляд медленно, как лезвие наточенной бритвы, прошелся по каждому из двадцати четырёх лиц, задерживаясь на мгновение на каждом, заглядывая в глаза, читая в них страх, смятение, злобу и зарождающееся любопытство.

— Глядите вы друг на друга, — начал я тихо, но мой голос, усиленный каменными сводами, долетел до каждого угла палаты. — Глядите и мните себе: како смел я, ваш государь, посадити ошую и одесную древнюю кровь с безродным подьячим и сыном боярским? Гордыня ваша ныне кипит в вас, аки смола в котле, в который плеснули воды. Вы чаяли, что смерть матушки моей, государыни Елены, отверзет вам врата к былой вольнице. К дележу казны, кормлений, судебных пошлин, межи и власти.

Я выдержал паузу, давая словам впитаться в их сознание. Никто не шелохнулся. Казалось, даже дышать перестали.

— Забудите! — слово упало тяжело, как пудовая гиря на весы правосудия. — Того мира, что вы знали, боле несть. Я схоронил его днесь, в соборе, вкупе с вашей родовой спесью и старыми тяжбами.

Я оттолкнулся от стола и начал медленно вышагивать вдоль него, заложив руки за спину. Головы повернулись, взгляды провожали меня, как мыши следят за соколом.

— Русь — не вотчина ваша на разграбление и не пирог, коий можно рвать на куски, отталкивая друг друга. Русь — суть телесо. Моё телесо. А вы — лишь члены его. Очи, дабы видеть врагов. Руки, дабы разить их и строить города. Уши, дабы слышать мой приказ. И ноги, дабы нести мою волю до самых до украин. И я не стерплю, чтобы правая рука рубила левую токмо оттого, что её дед сидел ближе к соли на пиру при Иване Великом!

Я резко остановился за спиной Василия Шуйского и Дмитрия Бельского, двух главных столпов старой титулованной знати. Они напряглись всем телом, впившись пальцами в лавку, ожидая удара, окрика, чего угодно. Они чувствовали моё дыхание у себя на затылках.

— Отныне и до скончания века, в сих палатах не будет местничества, — произнёс я, чуть наклонившись так, чтобы мой шёпот прозвучал прямо между ними, как удар кинжала. — Несть мне дела, чья кровь течёт в жилах ваших. Хоть Чингисхана, хоть смерда пашенного. Отныне знатен не тот, чей род писан в книгах, а тот, кто мне и Державе более потребен и полезен! Коли подьячий, сидящий в конце стола, исполнит мой наказ лучше увенчанного сединами боярина — подьячий сядет на его место, а боярин отправится крутить хвосты волам на пашне.

Я вернулся во главу стола и тяжело, со значением, сел в кресло. Свечи отражались в моих глазах, и собравшимся, верно, казалось, будто в них горят два нечеловеческих огонька.

— То, что я замыслил, воистину велико, — заговорил я снова, и мой голос, казалось, заполнил собой всё пространство палаты, заставляя пламя свечей трепетать. — Но величие это нужно выковать в огне и крови, ибо вороги обложили нас со всех сторон. Они чуют нашу слабость, нашу раздробленность, и уже точат ножи, дабы вонзить их в спину Державы.

На юге, в Диком поле, крымский хан уже не первый год безнаказанно жирует на нашей крови. Его ненасытные чамбулы, быстрые, как степной пожар, проносятся по нашим украйнам, оставляя за собой лишь пепелища да плач сирот. Тысячи и тысячи душ русов, мужчин, женщин и детей, ежегодно угоняют в полон, чтобы потом с барышом продать на невольничьих рынках Кафы, будто бессловесный скот. На западе же спесивые паны из Великого княжества Литовского, а за ними и весь Лехистан*, скалят отравленные латынством клыки. Они не просто спят и видят, как вернуть себе Смоленск, наш западный щит. Их помыслы куда глубже и подлее: они жаждут расчленить Русь, посадить в Москве и Новгороде своих наместников, а вас, князей наших, обратить в послушных слуг, как уже сделали со многими.

С востока не утихает грызня с осколками Орды. Хищные казанцы да воровские ногаи, словно саранча, налетают на Поволжье, выжигая сёла и уводя полон, не давая ни торговать спокойно по великой реке, ни землю пахать. А на севере, за топкими болотами, уже точит когти шведский