Царь. Книга 2 - Никита Хорошев

И в это самое время, когда со всех сторон к границам подступает железо и огонь, что делаете вы? Вы судитесь друг с другом из-за места на государевой службе! Один воевода не идёт в поход под началом другого, ибо его дед сидел дальше от великого князя на пиру! Вы готовы вцепиться в глотки из-за спорной деревеньки али клочка пашни, пока вороги отмеряют наши земли целыми уездами!

Так знайте же — этому пришёл конец. Либо мы немедля станем единым телом, единым стальным кулаком, где каждый из вас будет костью, а скрепляющим составом — моя воля, либо нас сомнут и развеют по ветру. И тогда не останется ничего. Враги сожгут ваши терема, а на пепелищах построят свои. Они растопчут сапогами лики святых в наших храмах. Они лишат вас не только богатств и жалованных грамот, но и самой памяти о вас, ибо имена ваши будут выскоблены из книг и преданы вечному забвению.

(*Лехистан (тур. Lehistan, перс. Лехестан) — историческое название Польши, применявшееся в Османской империи, Крымском ханстве, среди казачества, Иране и некоторых других восточных государствах. На Руси его использовали в пренебрежительном смысле. Термин происходит от названия легендарного прародителя поляков — Леха. Имя связано со славянским племенем полян и мифом о трёх братьях: Лехе, Чехе и Русе.)

Лица присутствующих посуровели, они тяжело переглядывались. В воздухе повисли невысказанные мысли о былых походах, сорванных из-за местнической спеси, о потерянных жизнях и упущенных возможностях. Наверное, каждый из них сейчас с горечью вспоминал те моменты, когда их собственные споры о старшинстве и «отечестве» приводили к тяжким, а порой и трагическим последствиям для всего государства. Или я слишком высокого мнения о них?

Во время сего эмоционального спича я краем глаза заметил, как напряглись церковники при упоминании латинства. Мой взгляд скользнул по митрополиту Даниилу и игумену Иоасафу. Их лица, доселе выражавшие лишь постное благочестие, смешанное со страхом, окаменели. Что же, пришёл и их черёд получить свою порцию государева кнута. Я повернулся к ним, и мой голос, утратив раскаты грома, обращённые к боярам, обрёл змеиное шипение.

— И вы, отцы святые, — начал я, впиваясь взглядом в побледневшее лицо Даниила, — не мните, что слово моё вас минет. Вы чаете, что забота ваша токмо о душе моей да о Царствии Небесном? Воистину, велика ваша молитва. Но пока вы воздеваете руки к небу, на земле, в Церкви нашей, зреет смута, не менее пагубная, чем боярская грызня. Вы поделились, аки псы на псарне из-за кости, на иосифлян и последователей Нила Сорского. Одни кричат о «нестяжании», о бедности и духовном подвиге, другие же, и ты, владыко, в их числе, ратуете за то, чтобы монастыри владели сёлами и землями, приумножая богатства церковные.

Я в упор уставился на них, и они невольно вжались в свои кресла. Даниил опустил глаза, а Иоасаф, напротив, вскинул свои, и в них я прочёл не только страх, но и упрямство фанатика.

— Вы спорите о том, достойно ли Церкви владеть богатством, а я вопрошу вас инако: достойно ли пастырям жиреть на поте смердов, пока их паства в духовной тьме блуждает? Вы ведёте богословские диспуты, изощряясь в цитатах из Святых Отцов, но забыли главное слово Самого Спасителя: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, тогда как внутри они полны хищения и неправды». Ваши ризы блещут золотом, ваши митры усыпаны жемчугом, а под ними — души, снедаемые гордыней и сребролюбием. Вы превратили служение в кормление, а веру — в ремесло!

Лицо митрополита стало землистым. Он хотел было что-то возразить, открыть рот для подобающей случаю пастырской отповеди, но под моим взглядом лишь судорожно сглотнул, и его кадык дёрнулся.

— Глядите вы на Запад, на латинян, и завидуете их власти, — продолжал я, переходя почти на шёпот, отчего слова мои звучали ещё страшнее. — Вы видите, как Папа Римский повелевает королями, как епископы его владеют землями, что иным княжествам впору. И вам того же надобно. Надобно вам, чтобы и на Руси митрополит стоял выше государя, чтобы монастыри стали ростовщиками, ссужая деньги под грабительский процент и за долги отнимая у людей последние клочки земли. Во всём им уподобиться желаете, завести свои суды, свои войска, свою казну. Но се путь в погибель. Се — униатство духа, предтеча униатства веры. А я не стерплю униатства на земле моей! Вовеки!

Я вновь выпрямился, и мой голос загремел с новой силой, заставляя пламя свечей метаться в панике.

— Вы пастыри, но пасёте лишь самих себя! Как сказано у пророка Иезекииля: «Слабой овцы не укрепляли, и больной не врачевали, и пораненной не перевязывали, и угнанной не возвращали, а правили ими с насилием и жестокостью». Вы видите ересь в каждом, кто смеет усомниться в праве Церкви на стяжание, но не зрите ереси главной — отпадения от Бога в погоне за мирским!

Я на мгновение умолк, переводя дух. Палата замерла. Бояре, только что получившие свою долю страха, теперь с нескрываемым злорадством взирали на унижение духовных владык. Это было им слаще мёда — видеть, как тот, кто ещё вчера грозил им анафемой, теперь сам трепещет перед государевым гневом.

— Так знайте же мою волю, отцы святые. Я лучше ныне калёным железом выжгу тех немногих глупцов, что за тугим кошельком да монастырскими вотчинами позабыли Бога. Лучше я отправлю дюжину алчных попов и игуменов на покаяние в самые дальние скиты, где им придётся молиться не о приумножении богатств, а о спасении души. Лучше я сделаю это ныне, пока зараза не пошла по всему телу Державы, чем оставлю потомкам моим в наследие века брани междоусобной за веру.

Я обвёл их всех тяжёлым, пророческим взглядом. В моём сознании, недоступном им, пронеслись картины будущего: раскол, самосожжения, бунты, где иконы станут боевыми знамёнами, а крест — оружием.

— Ибо если я сего не сделаю, смута сия будет тлеть, как торф под землёй, чтобы через сто или двести лет полыхнуть таким пожаром, что от Руси останется лишь пепелище. И тогда придут новые правители, и, стыдливо пряча глаза, скромно назовут эти великие войны за душу народа «крестьянскими бунтами». Они спишут всё на голод, налоги и боярский произвол, но умолчат о главном: о том, что всё началось здесь и сейчас, с вашего спора о том, может ли монастырь владеть деревенькой. С вашей жадности, прикрытой ризами и крестами. Но я,