Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)
— Группа? — спросил он.
Пётр участвовал в исследованиях. Его кровь была в таблице.
Четвёртая.
Та же, что у меня.
— Моя подойдёт.
— Подойдёт по тому, что мы умеем проверять.
Резус.
Слово повисло между нами.
— Другого шанса нет, — сказал я.
Руднёв молчал секунду.
— Не вашу сначала.
Он выбрал другого совместимого донора из госпитальной команды. Проверили сыворотку. Реакции не было.
Техника была грубой. Кровь брали малыми порциями и вводили быстро, не давая ей свернуться. Руднёв проклинал инструменты, Пётр несколько раз терял сознание, я держал его и считал дыхание.
Через час лицо стало чуть менее серым.
Пульс усилился.
К вечеру он попросил воды.
На следующий день — есть.
Мы спасли его от кровопотери.
Руднёв сидел за столом и смотрел на руки.
— Это нельзя печатать, — сказал он.
— Почему?
— Потому что один случай ничего не доказывает.
— Он жив.
— Именно поэтому я не хочу превращать его в доказательство.
На третьи сутки у Петра поднялась температура.
Рана была грязной. Пожар, земля, щепки, ткань — всё попало внутрь.
Мы промывали, вскрывали, убирали мёртвые ткани.
Жар рос.
На шестой день Пётр понял, что дело плохо.
— Алексей Матвеевич, — сказал он, когда Руднёв закончил осмотр. — Можно Михаила Андреевича оставить?
Руднёв нахмурился.
— Зачем?
— Поговорить.
Он вышел.
Пётр посмотрел на меня.
— У вас кровь другая.
Я не ответил.
— Не группа. Я видел. У вас порезы исчезают.
Мне стало холодно.
— Ты много чего видел.
— Я не дурак. Попробуйте на мне.
— Что?
— То, что вы с доктором прячете.
Я сидел молча.
Он продолжил:
— Я всё равно умру?
— Не знаю.
— Врёте хуже Алексея Матвеевича.
Пятнадцать минут спустя Руднёв вернулся. Я рассказал.
Он побледнел сильнее Петра.
— Нет.
— Он сам просит.
— Он не знает, чего просит.
— А мы знаем?
Руднёв посмотрел на меня так, что я пожалел о вопросе.
Пётр лежал и слушал.
— Тогда объясните столько, сколько можете, — сказал он.
Мы не рассказали про симбиота.
Даже ему.
Сказали, что мой организм обладает особенностью, которая может быть связана с кровью; что попытка может помочь, не сделать ничего или убить быстрее; что никаких доказательств нет.
Пётр усмехнулся.
— Сейчас выбор богатый.
Руднёв ушёл на час.
Когда вернулся, принёс тетрадь.
— Хорошо. Но только малое количество.
Моя кровь была совместима с его по нашей системе. Это ничего не гарантировало насчёт неизвестного резуса, но ждать было некуда.
Мы ввели небольшую порцию.
Сначала ничего.
Потом Петра начало трясти.
Температура поднялась ещё выше. Пульс участился. Он жаловался на ломоту, потом на сильный жар внутри мышц.
Мы испугались, что убили его.
Через два часа реакция пошла на спад.
Утром он выглядел лучше.
На несколько часов мы поверили.
К вечеру жар вернулся.
Рана продолжала гнить.
Через двое суток Пётр умер.
Руднёв закрыл кабинет на месяц.
Статья к тому времени уже ушла в Петербург.
В ней не было ни слова о Петре.
Я сначала считал это трусостью.
Потом понял: это была единственная форма уважения, которую мы могли ему дать.
Его смерть не должна была становиться красивой цифрой в таблице.
Осенью пришло письмо: рукопись Руднёва приняли к рассмотрению с замечаниями.
Он прочитал, положил письмо в ящик и ничего не сказал.
Вечером я нашёл его во дворе.
— Алексей Матвеевич.
— Не сейчас.
Я уже уходил, когда он спросил:
— Михаил, если бы мы знали, что не получится, вы бы согласились?
Я не ответил сразу, но спустя некоторое время мой ответ больше не требовался.
Руднёв кивнул сам себе.
— Вот поэтому следующий раз будет только с человеком, который способен понять цену.
Это правило оказалось гораздо важнее первого.
Глава 8
Два государя
Омск — Петербург, 1825 — 1826 годы
После Петра мы почти год не переливали никому ничего.
Руднёв продолжал работать с кровью, но теперь относился к каждой пробе так, будто она могла встать ночью и спросить, зачем её взяли. Он расширял таблицы, переписывался с врачами, отвечал на замечания редакции. Статью в итоге напечатали — не на первых страницах и не с торжеством, которого я втайне ожидал, а как обстоятельное провинциальное наблюдение.
Несколько писем пришло из европейской части России. Один врач просил уточнить методику. Другой утверждал, что видел похожее, но считал результат следствием свёртывания. Третий прямо написал, что выводы чрезмерны.
Руднёв был счастлив.
— Вас ругают, — заметил я.
— Значит, прочитали.
Его имя действительно начали узнавать. Не в салонах и не при дворе. В узком кругу военных врачей фамилия «Руднёв из Омска» теперь иногда что-то означала.
Это принесло пользу.
К нему стали направлять сложных больных.
И неприятность.
Сложные больные часто имели влиятельных родственников.
Весной 1825 года в госпиталь привезли молодого чиновника из семьи, связанной с областным управлением. Ему было тридцать с небольшим, он пережил тяжёлую горячку и быстро угасал. Отец просил «применить новый способ с кровью», о котором кто-то рассказал.
Руднёв отказался.
— Кровь не лекарство от всего.
Отец предложил деньги.
Руднёв отказался второй раз.
Я потом спросил:
— А если бы он был подходящим кандидатом? Для передачи.
Он долго на меня смотрел.
— Вы уже людей сортируете? По полезности?
Мне не понравилось, что он прав.
Но я не отступил.
— Если мы когда-нибудь добьёмся передачи, человек получит то, чего нет ни у царя, ни у генерала. Долгую жизнь, восстановление, силу. Мы не можем отдавать это первому встречному только потому, что он умирает у нас на столе.
— Значит, дворянин ценнее крестьянина?
— Дворянин может открыть дверь, которую крестьянин не откроет.
— И купец ценнее солдата?
— Купец может финансировать исследования.
— А хороший лекарь?
Я понял, к чему он ведёт.
— Хороший лекарь ценнее обоих.
— Вот теперь мы пришли туда, куда вы хотели с самого начала.
Мы замолчали.
Потому что главным кандидатом всё равно оставался он.
Тем временем. Таганрог — Петербург, ноябрь — декабрь 1825 года
19 ноября по старому стилю в Таганроге умер Александр I.
Император, при котором Россия прошла от поражения под Аустерлицем до Парижа, умер далеко от столицы. Весть о его смерти отправилась на север дорогами, где расстояние само по себе становилось участником политики.
Петербург узнал не сразу.
И вместе с трауром получил вопрос, который, казалось бы, должен был быть решён задолго до смерти государя: кто теперь император?
По обычному порядку престол переходил к старшему из братьев Александра — Константину Павловичу. Но Константин ранее отказался от прав на престол. Документы существовали. Знали о них немногие. Публичного привычного объявления не произошло.
Николай Павлович, младший брат, сначала присягнул Константину.
Государственный совет тоже.
По столице разошлось имя нового императора — Константин I, человека, который находился в Варшаве и не собирался принимать корону.
Письма шли между Петербургом и Варшавой. Константин подтверждал отказ. Николай колебался не потому, что не хотел власти, а потому, что сама законность перехода престола выглядела опасно запутанной.
В эти недели Россия формально жила в странном промежутке: одному государю уже присягнули, но он не правит; другой должен принять престол, но ему ещё не присягнули.
Для тайных обществ, которые несколько