Осколок - Юрий Григорьевич Лукин
— Ты пропил… Ты всё пропил, ничего не оставил? — догадался Парень.
— Я понимаю, прощения мне нет…
Парень начал хохотать. Он сел на пенёк и смеялся до слёз.
— Я же не знал, что ты вернёшься.
— Ничего, мне так больше нравится. — Он обнял Николая Ивановича. — Что ж ты пьёшь-то так по-звериному?
— Я брошу.
— Конечно бросишь. Только вначале… Вот тебе деньги, принеси водки. Нам с тобой многих помянуть надо.
— Я мигом! Я шементом! — И Николай Иванович бросился в дверь».
Ну и что я должен здесь переделывать, когда всё было именно так? Впрочем, сейчас переделаем. И я начал рвать только что прочитанную главу. Покончив с рукописью, выпил коньяку и тронулся в путь. Чика сидел у меня на плече. С ним было приятно беседовать.
— Ничего! Мы ещё с тобой, Чика, поживём. Мы ещё поборемся! Подумаешь, профессор! Ошибаются и профессора. Правильно, Чика?
— Чик-чикачи! — заявил категорически мой собеседник.
— Точно! — поддержал я его. Извилистая дорога вела в гору и в неизвестность.
Глава 11
Поздно вечером, после купания, свежая и бодрая, Александра Александровна вернулась к себе в домик. Она зажгла общий свет, переоделась и села за стол дочитывать рукопись. Первое, что она увидела, это разорванную повесть.
— Что это значит? — сказала она вслух. Слева лежала записка. Александра Александровна пробежала её глазами, потом стала читать внимательно, не пропуская ни одного слова.
В письме было написано:
«Милая, милая Александра Александровна! Невольно стал свидетелем Вашего разговора с профессором, который вынес мне чёткий и ясный приговор. Я очень благодарен ему за эту ясность! Теперь я знаю, на что могу рассчитывать.
Оставаться здесь я не могу, так как не сумею глядеть Вам в глаза, да и Вы мне, наверное, тоже. За меня не беспокойтесь, глупостей я не наделаю, ибо это для меня почти не новость.
Благодарю Вас и в ноги кланяюсь,
Ваш неизлечимый друг.
Оставляю Вам недочитанную главу от моей рукописи. Будет желание — прочтите».
Долгое время Александра Александровна сидела не двигаясь, потом глубоко вздохнула, сложила записку вчетверо и положила в ящик письменного стола. Пододвинув рукопись к себе и расправив смятые листы, она погрузилась в чтение.
«Квартира Парня изменилась: появились стол, четыре стула, а в другой комнате — две железных кровати. Стены по-прежнему голые. Новогодняя ночь. Её символизирует ветка сосны, поставленная в бутылку из-под вина. За столом сидят Нина, Парень и Николай Иванович. Несколько бутылок, нехитрая закуска, — вот, собственно, и вся сервировка праздничного стола. Время позднее, все достаточно пьяны.
Николай Иванович блаженно улыбается и часто повторяет:
— Давно я не встречал так Новый год! Как хорошо! Как всё хорошо!
Нина и Парень вели негромкую беседу, причём каждый говорил о своем:
— Ты понимаешь, Нина, у меня такое ощущение, как будто бы меня переехало громадным колесом, и вот я пытаюсь собрать свои разрозненные части, а ничего не получается, ты понимаешь? Я не про ногу говорю, нет!
— Какие-то мы все несчастные, — сказала Нина, не отрывая влюблённых глаз от Парня.
— Мне постоянно снятся военные сны. Я просыпаюсь и трясусь от страха!
— Петя, а ведь я тебя очень любила. Боже, какая я пьяная!
— Это хорошо, Ниночка. — Николай Иванович накрыл своей лапищей маленькую ручку Нины. — Это очень хорошо! Человек должен иногда напиваться.
— Я предлагаю выпить за нас, вернее, за то, что осталось от нас после этой мясорубки.
— Как ты хорошо сказала, Нина!
— Я вышла замуж за человека, которого не любила. Родила от него ребёнка и осталась одна. Ну, там всякие мелочи я пропускаю, потом встретила тебя, и так захотелось жить! А вместо счастья получилось горе.
— Надо жить и верить.
— Как ты хорошо сказал, Петя! Как хорошо, ребята!
— Мой муж Ивашкин… — начала Нина.
— …Орангуташкин… — подхватил Парень.
— …чемпион по тупости! — закончил Николай Иванович.
— Можно я у вас поживу немного? Надо бежать, а куда, я ещё не знаю.
— Нина! Да живи хоть сто лет! Всё-таки какая-никакая семья. Ты, я и Николай Иванович!
— Ура! — закричал Николай Иванович. — Хорошо-то как!
— Петя, а ты меня в жены не возьмёшь?
— Мне не жена нужна, а нянька.
Николай Иванович встал и, покачиваясь, двинулся к двери.
— Я сейчас.
Нина бросилась в объятья к Парню.
— Петя, не бросай меня, пока! — Слёзы катились у неё по щекам. Он гладил её волосы, приговаривая:
— Глупая ты, глупая.
Вошёл хохочущий Николай Иванович. Он тыкал пальцем в сторону улицы, а сказать ничего не мог.
— Ты чего?
— Там под фонарем Ивашкин стоит, твой муж!
— Нин, может, позовём его? — сказал Парень. — Ведь человек всё-таки!
— Нет, не надо. Ему есть куда идти, а мне некуда. — Она сняла с себя бусы и повесила на елку.
— Вот теперь другое дело!
— Господи, до чего хорошо! — Парень запел, и все подхватили:
С вином мы родились, с вином мы умрём.
С вином похоронят и с пьяным попом.
Налей, налей, товарищ, заздравную чару,
Бог знает, что с нами случится впереди…
А на улице снежные хлопья медленно опускаются на землю. Под фонарём стоит заснеженный человек в военной форме и стучит сапогом о сапог…
1994