Иван Великий 2 - Михаил Шерр

— Быть по сему, — сказал я. — Верстать ваших.

Я согласился сразу, и по палате прошло облегчение, и Кобяков наклонил голову.

Он предложил лучшее, что мог. Он думал, что сберёг землю для своих.

А верстают по спискам, и списки будут наши. Через десять лет на рязанской земле появится слой людей, которые кормятся от Москвы, служат Москве и судятся у московского головы. Какой они будут породы, рязанской или иной, к тому времени станет всё равно.

Ну первое дело я провёл. А в самом конце у меня мелькнуло и другое. Что боярам это обойдётся дорого. Что мелким вотчинникам по Проне будет плохо.

Я отмахнулся. Времени было мало, а пахарь под Пронском в это время всё равно оглядывался на полдень.

Когда разошлись, я остался с отцом. Он сидел, как сидел, и не поднимался, и я понял, что он ждал, что я скажу ему еще.

— Батюшка, есть ещё одно.

— Говори.

— Земля. Дворцовая, князя рязанского. Раздавать её служилым в порубежье. Не в вотчину, а покамест служит.

Отец долго молчал.

— Как «покамест служит»? — спросил он наконец.

— Служит — сидит. Не служит — отняли и дали другому. И сыну не переходит, коли сын не в службе.

— Такого не бывало.

— Не бывало, — согласился я.

Он повернул ко мне лицо.

— Это ты, Иване, не землю раздаёшь, — сказал он. — Это ты людей на цепь сажаешь. Ту цепь у тебя из рук не вырвут, покуда земля твоя.

Я не ожидал, что он поймёт так быстро и скажет так точно. Я вообще многого не ожидаю от людей этого века, и меня за это будут бить ещё не раз.

— Так, — подтвердил я.

— Хорошо придумано, — сказал отец. — Обожди.

— Долго ждать?

— Иона жив, — сказал он.

И больше в тот вечер мы об этом не говорили.

Вставал он раньше всех, потому что коней кормят прежде людей.

Коней на боярском дворе стояло девятнадцать. Из них четыре господских, три под возок, остальные под боевых холопов, и за этими остальными ходил Тимофей с двумя мужиками. Мужики были дворовые, тяглые, к коням приставлены на зиму и весной уходили на пашню. Тимофей не уходил никуда.

В январе светало поздно. Он выходил в темноте, нашаривал у порога масляный фонарь, зажигал его и шёл через двор к конюшне, и снег под ним визжал так, что слышно было от ворот.

В конюшне было тепло и стояла та особая тишина, какая бывает там, где не спят. Кони знали его шаг и начинали переступать раньше, чем он входил.

Он давал сена, потом овса, и только затем воду. Её носили от колодца, и за зиму верёвка обмерзала в палец толщиной. Овёс отпускал ключник Сидор, делал это по счёту и записывал, и стоял при этом рядом, покуда Тимофей отмеряет.

Считать при Сидоре было незачем: Сидор считал сам и вслух. Но Тимофей всё равно считал про себя и один раз за зиму не сошёлся с ним в цифре.

Он сказал об этом. Сидор пересчитал, вышло по-Тимофееву, и Сидор посмотрел на него так, будто тот сделал непристойное. Больше Тимофей ничего ему не говорил.

Кафтан на нём был боярский, суконный, крашеный в синее, с боярского плеча не по-настоящему, а из тех, что шьют на двор десятком. Сапоги и шапка тоже боярские. Сабля висела в клети у Нечая и выдавалась, когда двор выезжал.

Его коня звали Пегим, был он девяти лет, ходил тяжело и вязко, а слушался руки лучше всех на дворе. Тимофей ездил на нём третий год. Конь был боярский.

Сам Тимофей тоже был боярский, и в этом состояла вся его жизнь.

Отец его, Микита Кожух, был сын боярский Серпуховско-Боровского удела и служил князю Василию Ярославичу.

Кожух это прозвище и значит тулуп. Родом они были никакие, и дед сидел на той же земле, что и прадед, и делили её каждое поколение.

Вотчинки было три двора у Протвы. Её делили трижды за два поколения, и делить дальше стало нечего, и при отце её отписали за долг.

После этого отец служил за один корм, который давал князь.

В июле пятьдесят шестого года Великий Князь Василий Васильевич велел взять князя Василия Ярославича и посадить его в железа. Удел отписали на государя. Двор князя разошёлся за неделю.

Часть людей ушла в Литву за княжичем Иваном, сыном взятого князя. Часть осталась в Москве без господина и без места.

Отец не ушёл и присягнуть вовремя тоже не успел. Он ждал, что дело обойдётся, потому что за князем вины никакой не знали, и её ему не объявляли ни тогда, ни после. Но дело не обошлось.

Умер он зимой того же года. Тимофею сказали, что в дороге. Другой человек сказал потом, что не в дороге. Спрашивать дальше было не у кого, и где он лежит, Тимофей не знает до сих пор.

Осенью пятьдесят шестого Тимофей заложился за боярина.

Закладничество — это когда человек вольный идёт под руку сильного и живёт на его дворе, а тот за него платит и его держит. Холопом закладень не становится. Работает он за прокорм, и уйти может, покрыв долг. Дело это было обычное и распространённое, и запрещали его в княжеских договорных грамотах именно потому, что оно шло сплошь.

Заложился он не от жадности и не от глупости. Заложился потому, что стоял конец октября и зимовать было негде.

Долг за зиму вырос. Он и не мог не вырасти: платили за него, а он не платил ничего и не мог, потому что своего не имел вовсе. Весной пятьдесят седьмого его позвали в клеть.

Там сидел подьячий Терентий, немолодой, в тёплом, с обмороженным носом, и читал вслух. Читал он полную грамоту: ту, какой человек продаёт сам себя в полное холопство, со всем, что при нём, и с детьми, какие будут.

Тимофей грамоту эту слушал стоя и половины не понял.

Он читал по складам. Отец учил его по псалтири и дальше не пошёл, а того, что было, хватало ровно на то, чтобы разбирать знакомое медленно. Терентий читал быстро, и слова шли мимо.

Одно он понял. Понял он, что бумага сильнее его, и что всё, что с ним сделали и ещё сделают, будет сделано не рукой, а бумагой.

Это в нём и осталось. Пишут его с тех пор Тимошкой Кожухом. Чей он