Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

Его друзья дружно засмеялись. Длинный добавил что-то про сеновал и высшую математику, а потом громко, на весь двор, передразнил Гришино мягкое южнорусское «г». Вот тогда расхохотались еще громче. Гриша побелел и уставился на свои ботинки.

— Скажите пожалуйста! — звонко удивилась Ленка Пападаки, не поднимая головы от задачника, но так, что услышал весь двор. — Тогда и я вам скажу, господа столичные. Идите в ж…!

Тут уже расхохотались мы, а вместе с нами с интересом наблюдавшие за сценой уральские и сибиряки, но столичных хлыщей это не смутило.

— Залезь обратно туда, откуда вылезла, — брезгливо произнес длинный.

— Не будем опускаться до уровня этих колхозников, — сказал Вяземский.

Дежурный студент с повязкой прошел мимо как раз на передразнивании Гриши. Я заметил, что он явно все слышал, но посмотрел сквозь нас, как сквозь чистое стекло, и прибавил шагу.

Видимо, у этих ребят, сообразил я, все было самое лучшее с рождения: репетиторы из университета, мастера спорта, теннисные корты и отдельные залы. И дежурные, которые вовремя смотрят в другую сторону, у них тоже были всегда.

Такие, впрочем, были и в моем мире во все времена, хоть при социализме, хоть при капитализме. Вели они себя всегда по простому праву. По праву сильного, и неважно, будь то деньги, власть или голубая кровь.

Но именно сейчас кулаки у меня зачесались так, как никогда раньше.

С семи лет Костя Вяземский считал секунды всякий раз, когда ждал чужой ошибки.

Из корпуса они вышли вшестером и медленно двинулись к волейбольной площадке, потому что спешить было некуда. До автобуса на церемонию открытия оставалось еще часа полтора.

— В столовой сегодня опять этот запах, — пожаловался Платон Куракин. — Как на помойке.

— Ешь у себя в комнате, — посоветовал Лева Апраксин, не отрываясь от плоской коробочки с видеоигрой. — И откуда ты вообще знаешь, как пахнет на помойке?

— Так мне отец обещал, что нас будут кормить отдельно, — возразил Платон.

— Отец у тебя в министерстве, а не в комиссии, — сказал Боря Долгоруков и кивнул на скамейки. — Вон, полюбуйтесь. Девочка письмо строчит домой, второй лист уже исписала.

— А почему на бумаге? — с искренним интересом спросил Дима Юсупов. — Не проще написать по сети? Или отправить сообщение на коммуникатор? Да и вообще, разве у них дома нет телефона?

— У них дома нет дома, Дима, — усмехнулся Боря. — В нашем понимании, разумеется. Не нуди.

— Дома нет дома! Ха-ха-ха! — повторил Платон. — Деревня!

Впереди заржали. Хохотнул даже Лева над своей приставкой. Одна Нина Ланская шла с краю и не обернулась: в таких разговорах она никогда не участвовала. Костя тоже не засмеялся, хотя каламбур у длинного Бори вышел забавный.

— Нет, вы вот на что посмотрите, — продолжил Боря и ткнул ракеткой в сторону скамеек. — Они же сидят и всерьез готовятся, зубрят чего-то. Правда думают, что кто-то из них может выиграть.

Вот тут Боря попал.

У поворота к площадке Костя отстал, сел на низкий парапет и достал из кармана пропуск, чтобы было чем занять руки. Больше от него там ничего не требовалось.

Их шестерых тут окрестили столичными. Так их назвали вчера в холле кавказцы, так же сказал сегодня один из уральских. Вот только столицы у них были разные: Куракины перебрались за министерствами в Новосибирск, московские до сих пор дулись, что с девяносто седьмого у них забрали половину дела и оставили театры, а Вяземские как были петербургские, при дворе, так и остались.

Провинциалам все это было безразлично. Для них все они одинаково столичные, и объяснять им устройство страны Костя не собирался, предпочитая держать информацию при себе.

Он знал, что, к примеру, фамилию Долгоруковым выправили в девяносто четвертом, через архивную контору, что в Петербурге секретом не являлось. Дед у Бори был не князь, а заслуженный мастер спорта по фехтованию и не последний человек в спорткомитете. Внук унаследовал от него длинные руки и полное отсутствие страха, а больше ничего.

Куракины сидели в попечительских советах с того самого дня, как эти советы завели. Именно сидели: за ними не числилось ни одного своего дела, ни построенной лаборатории, ни громкого имени. Они подписывали чужие бумаги и хорошо знали, где за столом безопасное место. Платон это умение уже перенял.

Апраксины были настоящие и обедневшие, и Лева плевать на все хотел.

Юсуповы держали компанию спутниковой связи и три института, и будущее Димы было расписано без всякого подтверждения. Зато результат в этой семье ценили именно потому, что купить его было нельзя: все остальное у Юсуповых и так имелось. Он и про отсутствие телефонов у провинциалов спрашивал безо всякой злости. Он правда не понимал, как эти люди живут.

Нина Ланская приехала работать, а не вести пустые разговоры, и Костя считал это единственно верным поведением и жалел, что он так не может.

Ему было нельзя, потому что пятого августа прилетит отец, для которого существуют только две крайности: результат и оправдания, почему результата нет. Второго от Кости он категорически не приемлет.

На Едином испытании Костя взял четыреста девяносто один балл. Отец выслушал его и спросил, где остальные девять.

Считать Костя умел хорошо — и считал в первую очередь свое. На эти четыреста девяносто один балл с детского сада с ним работали университетские репетиторы, летняя школа при новосибирском академгородке, тренер, врач, следивший за сном, и мать, расписавшая все по неделям. Костя знал, чего это стоило и от чего пришлось отказаться. Он никогда не жаловался, потому что так устроено везде и всегда: сколько вложено, столько и выйдет. Мир от этого получался понятный, и жить в нем было спокойно.

А в начале июля по телевизору показали мальчика из приморского городка, который набрал пятьсот из пятисот — первый раз за всю историю Испытания. Школа номер три, отец какой-то крановщик в порту.

Про этого мальчика Костя знал больше, чем показали по телевизору. Володя, старший брат, гостил в июле у Никиты Трубецкого и своими глазами видел рекордсмена — ночью на пляже, у костра с гитарой, а потом при городовых. Он рассказал Косте, что парень-то интересный, даже нахальный, вот только очень уж обычный. Ну не похож он на рекордсмена. Ники приехал следом и зло и долго говорил про Гончарова, который «хам и нахал». Костя слушал его внимательно, а выводы сделал