Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино
— Не-а, — улыбнулся я.
Регистрацию развернули на первом этаже нашего же корпуса — столы по алфавиту областей, таблички, очередь на лестницу.
Толпа гудела десятком говоров: где-то спорили, чья область раньше по алфавиту, где-то уже менялись адресами, а один парень из северных читал учебник, не поднимая головы, и очередь двигалась, обтекая его с двух сторон.
За столом с табличкой «П» сидели двое: барышня с ведомостями и парень-оператор за персоналкой. Машина была из здешних, «Вектор» — серый ящик с выпуклым цветным экраном и клавиатурой, гремевшей на весь этаж. С виду комп этот был — наш конец девяностых, а на дворе-то две тысячи третий. Странно, в общем.
Каждую фамилию парень вбивал в машину, а барышня следом искала ее в бумажной ведомости. В общем, по-моему, электронике здесь не особо доверяли.
— Гончаров Роман Петрович, — прочитала она вслух, сверив мой паспорт и пластиковую карточку результата с ведомостью, и ничем не выделила фамилию среди прочих. Мне это, пожалуй, даже понравилось.
Следом выдали каждому по ламинированному пропуску участника с фотографией и личным кодом, а также книжечку отрывных талонов на питание. Фотографии, объяснила барышня, области прислали заранее, из школьных личных дел, и с моего пропуска смотрел Ромка, которого я не знал, — коротко стриженый и испуганный, младше меня текущего на год-полтора точно.
— Не потеряйте, — предупредила сотрудница. — Пропуск предъявляется на входе в залы, в столовой и по первому требованию.
Потом Лариса Матвеевна Руденко сдала наши медицинские карты.
— Четырнадцать карт, принимайте, — сказала она врачу за соседним столом и вдруг улыбнулась совсем не по-служебному: — Хорошие ребята. Сами увидите.
Медосмотр шел тут же, в конце коридора, — четыре кабинета, сквозняк и очередь вдоль стены. Люда Крамаренко пристроилась у двери и расспрашивала медсестру про то, как та поступала в свое училище. Медсестра сначала отвечала нехотя, а потом разговорилась и даже усадила Люду рядом — записывать. Марк Соболевский уснул сидя, прислонившись к стенду «Профилактика гриппа», и Арам Мкртчян аккуратно переставлял его по очереди вперед.
Яша Кац прошел осмотр первым из наших и вышел довольный.
— Давление сто двадцать на восемьдесят, — доложил он всем желающим и нежелающим тоже. — Как у космонавта. Меня даже спросили, не в летное ли готовлюсь.
— Космонавт, — оценил Гридин. — Ты, главное, на первой же задаче в невесомость не уйди.
Меня осмотрели за пять минут. А вот Кира задержалась в кабинете и вышла с подписанным допуском, только радости на лице у нее не было.
— Годна, — ровно сказала она. — С пометкой. Давление низкое, врач вписала его в карту отдельной строкой и велела не пропускать приемы пищи.
— Велела — значит, не будешь пропускать, — отозвалась Руденко, забирая у нее допуск. — Это назначение, а не совет.
— Я хотела подойти к подтверждению с ясной головой, — сказала Кира уже во дворе. — Про остальное как-то не подумала.
— Так ведь допустили, — сказал я. — А давление — дело поправимое.
За обедом Оксана молча переложила Кире свою котлету, а та, благодарно кивнув, съела.
— Не смотрите на меня так, — сказала она наконец. — Я не больная, просто голодная.
После обеда нас возили в Дом Единого испытания — показывать залы и проводить то, что в программе называлось пробной рассадкой.
Дом оказался не домом, а целым кварталом за строгой оградой. Светлый камень, флаг с эмблемой ГКИ и указатели на двенадцать залов, подробно расписанные.
Внутри каждому нашли место по коду. Мое оказалось с краю в третьем ряду. Инструктор с повязкой объяснил, что к каждому предмету рассадка будет новой, а сумки и коммуникаторы придется сдавать в опечатанные ячейки.
Черновики здесь выдавали свои, со штампом, и сдавать их велели вместе с чистовиком до последнего листка. Отдельного сочинения, как и предупреждали в приглашении, не будет: авторство июньской работы уже проверили областные комиссии, а пятым предметом вместо него в программу поставили химию.
— Предварительные ведомости, — объявил инструктор, — будут вывешивать после каждого экзаменационного дня на доске первого жилого корпуса, а итоговый рейтинг опубликуют пятого августа, после последней работы. Вопросы?
— Тут сказано сдавать коммуникаторы, — склочным голосом сказал Гридин. — У нас ни у кого нет. И что делать?
— У кого нет коммуникатора, — скучным голосом ответил инструктор, — сдает то, что есть.
По залу прокатился смешок. Коммуникатор большинство видели разве что на витрине магазина, а у половины зала, судя по лицам, и витрин таких в родных городах не было. Зато у кого-то в передних рядах, где сидели ребята в одинаковых спортивных куртках, эта строчка регламента смеха не вызвала вовсе. Один из них гордо поднял руку с зажатым кирпичом коммуникатора, напомнившего мне наши первые спутниковые телефоны, и покрутил на всеобщее обозрение:
— Вот как это чудо выглядит, деревня!
Сосед по ряду достался мне основательный — плечистый парень с обветренным лицом, который первым делом попробовал стол на устойчивость, а потом протянул руку и сказал, что он с Волги. Имени он не назвал, потому что инструктор уже начал объяснять порядок.
— А чего они на тебя все смотрят? — вполголоса спросил он, оглянувшись на зал.
— Не все, а только девчонки, потому что думают, что я привлекательный, — скромно ответил я.
— Фига се у тебя самомнение, — недоверчиво покачал тот головой.
После рассадки нас, не возвращая в жилой корпус, погрузили в автобусы. По программе дальше стояла обзорная экскурсия.
Город запоминался легко, потому что не походил ни на что из виденного мной в обеих жизнях. Он строился весь и сразу — краны стояли над кварталами, как мачты над портом, свежие фасады шли вперемешку с котлованами, и даже пыль здесь была строительная.
Экскурсоводом нам досталась бойкая женщина из городского бюро, которая гордилась Новосибирском так, будто построила его лично.
— Посмотрите направо! Мост Королева, две тысячи первый год, — объявила она, а мост уже гудел под колесами, и по обе стороны дороги над водой поднимались косые решетчатые фермы — чистая стартовая башня, если смотреть глазами инженера. — Третий автомобильный! А строится четвертый!
Тут у Гридина, прилипшего к стеклу, сделалось лицо человека, которому показали склад бесплатных радиодеталей.
На Площади Согласия автобус сделал круг почета. Посреди площади стоял бронзовый Ленин, а за его спиной поднимались флаги Союза и серая стела с выбитым словом «Уложение» и датой «1992». Ленин и Уложение на одной площади. В моем мире эти двое не ужились бы, а здесь стояли рядом и, похоже, друг другу не мешали. Судя по всему, в этой версии моей страны уважали любую историю, ибо из песни слов не выкинешь.
— Сизарь, — с