Криминалист 14 - Алим Онербекович Тыналин

— Расскажи все сначала. По порядку.

Лаццара рассказал то же, что вчера записал Данбар. Задняя комната, среда, одиннадцатый час. Двое постоянных из порта, третий приезжий. Он носил им пиво.

— Ты сказал «покажут стрелка», — сказал Локхарт. — Покажут. Не «будет». Не «пошлют».

— Покажут. Я так и слышал.

— Как он это сказал? Весело? Серьезно?

Лаццара подумал.

— Как про погоду. Дэнни засмеялся, а этот нет.

— Дэнни — это один из портовых?

Он замолчал. Взял полотенце, развернул и сложил снова.

— Сальваторе, — сказал Локхарт тихо.

— Дэнни Кьюсак. Стивидор на пирсе у «Кантон Рейлроуд». — Лаццара посмотрел на Локхарта. — Второго не назову. Второй мой свояк по жене.

— Не надо про второго.

За стеной в переулке проехал мусоровоз. Задний бак лязгнул, заскрипел подъемник и снова стало тихо.

— Мистер Лаццара, — сказал я. — Что он пил?

— «Натти Бо». Две бутылки. Вторую не допил.

— Из бутылки или из стакана?

— Попросил стакан. Чистый. — Лаццара поднял брови. — Здесь стакан никто не просит. Пьют из горла.

— Что он делал со стаканом?

— Протер. Своим платком, перед тем как налить. И потом, когда уходил, тоже протер платком и поставил на поднос. Я подумал брезгует. Бар для него грязный.

— Где он сидел?

— Спиной к стене. Лицом к двери. Дэнни хотел сесть на его место, он не пустил. Сказал «извините», вежливо, но не пустил.

— Часы видели?

Лаццара посмотрел на меня внимательнее.

— Видел. Циферблат с внутренней стороны руки. Когда смотрел время, поворачивал запястье к себе. Вот так. — Он показал.

— Так делают солдаты.

— Мой сын так носил после армии. Полгода, потом перестал.

— Он называл время?

Лаццара снова замолчал. Холодильник за стойкой щелкнул и перестал гудеть.

— Называл, — сказал он. — Я забыл вчера. Дэнни спросил, когда. Он сказал без двадцати девять. И добавил плюс-минус минута.

Локхарт медленно повернулся ко мне. Я смотрел на Лаццару.

— Точно без двадцати девять?

— Точно. У меня внучка родилась в восемь сорок. Четыре года назад. Я это время всегда помню.

— Как он говорил? Акцент был?

— Никакого. Как диктор по радио. Сказал мне «спасибо, сэр» за пиво. — Лаццара пожал плечами. — Мне тридцать лет никто в этом баре не говорил «сэр».

— Деньги?

— Двадцатка. Новая, хрустела. Сдачу не взял.

— Двадцатка у вас?

— В банке уже. Вчера сдал выручку.

Локхарт что-то записал в блокнот. Лаццара смотрел, как движется его ручка.

— Рэй, — сказал он. Первый раз за все утро по имени. — Если портовые узнают, что я говорил, мне конец. Не в тюрьме, а прямо здесь. В этом переулке.

— Никто не узнает.

— Ты привел нового человека.

— Он никому не скажет.

Лаццара посмотрел на меня. Я кивнул. Он смотрел еще секунду, потом встал, взял швабру с висящей тряпкой из ведра и отжал тряпку руками.

— Все, уходите, — сказал он. — Открываю в семь. Грузчики придут с ночной смены.

У двери Локхарт остановился.

— Сын как?

— Пишет. Просит сигарет. — Лаццара не обернулся. — Идите через двор. Не по улице.

Мы вышли в переулок. Небо над крышами стало розовым, над портом кричали чайки. Мусоровоз стоял в конце переулка, рабочий в оранжевом жилете курил у заднего бака.

В машине Локхарт завел мотор и не тронулся.

— Без двадцати девять, — сказал он.

— Время выступления знали вчера вечером три человека в Бюро. И Секретная служба.

— И пресс-служба Белого дома. Еще отель и повара.

— Повара знают, когда подавать горячее. Не когда президент выйдет к трибуне.

Локхарт посмотрел на часы. Шесть сорок одна.

— До Джи-стрит час двадцать, если не застрянет на Нью-Йорк-авеню, — сказал он. — Бриф в половине одиннадцатого. Успеем позавтракать.

— Где?

— «Эйс Дайнер» на Беннинг-роуд. Там яичница за шестьдесят пять центов. — Он выехал из переулка. — И кофе без сахара.

На паркуэе нас обогнала колонна армейских грузовиков из Форт-Мида, шесть штук, брезент на кузовах привязан веревкой. В последнем сидел солдат и курил, свесив ногу через задний борт. Локхарт посигналил ему. Солдат помахал сигаретой.

У Нью-Йорк-авеню встали. Впереди бетономешалка развернулась поперек двух рядов, водитель вылез из кабины и спорил с полицейским. Мы простояли одиннадцать минут. Локхарт засекал время по часам на приборной доске и молчал.

«Эйс Дайнер» на Беннинг-роуд занимал старый алюминиевый вагон-ресторан с синей полосой вдоль окон. Внутри стойка, восемь табуретов с красной обивкой, четыре кабинки у окна.

Над кофеваркой висел календарь бензоколонки «Эссо» с фотографией Большого каньона. Официантка лет пятидесяти, в розовом платье и белом переднике, налила кофе, не спросив.

— Две яичницы, — сказал Локхарт. — Бекон. Тосты.

— Тосты белые или ржаные?

— Белые.

Она записала карандашом, оторвала листок и прищепила его к вертушке над окошком кухни. Повар за окошком крутанул вертушку, не глядя.

В соседней кабинке пожилой мужчина в форме водителя автобуса читал «Дейли Рейсинг Форм» и подчеркивал клички лошадей огрызком карандаша. Из музыкального автомата у двери тихо играли «Темптейшнс».

Яичница стоила шестьдесят пять центов, как и обещал Локхарт. Он оставил на столе доллар и двадцать пять центов за обоих.

На Джи-стрит мы приехали в десять семнадцать. Здание под номером тысяча восемьсот из светлого камея на восемь этажей.

Над входом висел флаг. У тротуара стояли три черных «Меркьюри» с правительственными номерами, в одном водитель спал, надвинув шляпу на глаза.

На первом этаже нас встретил дежурный за конторкой. Проверил удостоверения, сверил фамилии со списком, отпечатанным на машинке. Потом придвинул деревянный ящик с отделениями, как в почтовом отделении.

— Оружие сюда. Патроны отдельно.

Я вынул «Смит-Вессон», откинул барабан, высыпал шесть патронов в ладонь и положил все в отделение номер девятнадцать. Локхарт сдал «Кольт» в двадцатое. Дежурный выдал две латунные бирки на цепочках.

— Шестой этаж. Комната шестьсот двенадцать. Вас ждут.

Лифтер в серой куртке закрыл решетку, повернул рычаг. Кабина медленно и слегка подрагивая пошла вверх.

На шестом этаже в коридоре пахло свежей краской и кофе. Из комнаты шестьсот двенадцать доносились голоса и звук передвигаемых стульев.

Комната