Коновал - Виктор Гросов

Я внимательно оглядел проход. Прежний Арсений хорошо знал это место: беленые стены и темные балки под потолком были ему привычны. То же относилось к широким доскам пола, светцам и тяжелой двери. А вот мне каждую деталь приходилось заново собирать.

У дальней стены стоял человек. До этой минуты он оставался для меня частью незнакомой обстановки. Теперь стало понятно, что прежний Арсений его знал.

Лицо было знакомым, имя вспомнить не удалось. Зато я знал мелочи, которых по одному взгляду не угадаешь. Этот человек часто поправлял пояс после долгого стояния, зимой у него слезился левый глаз. При начальстве он держал подбородок выше, выслуживался. Видимо, прежний Арсений провел рядом с ним немало часов. Сам мужчина тоже время от времени поглядывал на меня, причем все внимательнее.

Причину я быстро понял. За последние минуты я успел рассмотреть ладони и ощупать голову. Потом проверял равновесие, трогал лицо и несколько раз переступал с ноги на ногу. Для человека, которого поставили караулить дверь, подобная суета выглядела подозрительно.

Я встал так, как привык прежний Арсений. Поставил левую ногу чуть вперед и опустил плечи. Правую ладонь держал возле пояса. В таком положении было удобно долго стоять и при необходимости быстро добраться до оружия.

Служилый у стены еще раз посмотрел в мою сторону, затем поправил ремень и перевел взгляд на проход. Похоже, мне удалось усыпить его бдительность.

Я мысленно повторил то немногое, что уже выяснил. Меня здесь звали Арсением Сухим. О, уже и фамилию вспомнил — Сухой. Я состоял при государевом дворе и выполнял распоряжения Бельского. Сейчас должен был стоять у этой двери. Если уйти самовольно, неприятностей явно не избежать. Внутрь не разрешалось входить.

Когда я попробовал вспомнить имя государя, заболела голова. Я сразу перестал напрягаться. В своей жизни прекрасно знал, кто правил Русским государством во времена Богдана Бельского, однако нескольких знакомых имен для точной даты было мало. После пробуждения в чужом теле было бы хорошо иметь больше информации.

С человеком у стены выходило сложнее. Я понимал, что он знаком Сухому, а степень этого знакомства оставалась неизвестной.

Я попробовал представить обычный разговор Сухого с сослуживцами. Вспомнилось, как кто-то жаловался на холод, а Сухой поправлял ремень на рукавице. Потом молодой служилый рассказывал про больную кобылу и получил пару слов о корме. За общим столом прежний Арсений почти не вступал в разговор, пока к нему не обращались прямо.

Тут я впервые по-настоящему обрадовался характеру человека, в чьем теле очутился: Сухой не отличался болтливостью.

Я проверил это еще на нескольких воспоминаниях. В конюшне Арсений держал повод молодой лошади, пока рядом долго рассказывали, как она дурит под седлом. В конце он коротко сказал что-то о корме. Потом вспомнился тесный стол. Остальные смеялись и переговаривались, Сухой в основном ел. О деле он говорил охотнее, особенно о лошадях. Люди и прочие новости его не занимали.

Для меня такая привычка оказалась редким везением. Мое молчание вполне укладывалось в его обычное поведение.

С речью все было сложнее. Окружающих, по крайней мере в воспоминаниях, я пока понимал, а собственные мысли шли на обычном современном русском. Манеру речи Сухого я представлял смутно. В воспоминаниях его слова были понятными, хотя отдельные обороты звучали непривычно.

Сосед в очередной раз поправил пояс, потер левый глаз и отвернулся к проходу. Я смотрел прямо перед собой и ждал, стараясь держаться так, как держался знакомый ему Арсений Сухой.

За дверью повысили голоса. Кажется, там ссорились.

Сухого поставили караулить вход, а не подслушивать. Человек у стены тоже сохранял прежнюю позу и смотрел в проход, хотя голову чуть повернул к двери, чтобы лучше слышать, видимо.

Там были женский и мужской голоса. Женщину было разобрать труднее. Сквозь толстую дверь можно было понять едва половину слов, и смысл приходилось собирать по обрывкам. Она оправдывалась, говорила быстро и временами сбивалась. Мужчина отвечал гораздо громче. Один раз он отчетливо произнес «государь», потом заговорил о порядке в доме.

Слово «государь» меня уже не удивило. Я знал, что нахожусь при государевом дворе. Зато Сухой знал голос мужчины за дверью.

Я попытался понять, откуда знаю этот голос, и вспомнил другой коридор. Прежний Арсений стоял у стены среди служилых людей, а мимо шел невысокий бородатый мужчина. Сухой знал, что надо уступить ему дорогу и низко склонить голову. Тогда же я вспомнил имя: Иван Васильевич.

Я едва заметно выдохнул. После Богдана Бельского и государева двора Грозный сам напрашивался. Вот попал, так попал.

Женщина за дверью повысила голос. Прозвучало слово «царевич», потом она назвала Шереметевых. Мужчина резко перебил ее. Через несколько секунд кто-то упомянул Ивана.

И тут я вспомнил Репина. В детстве у картины с Иваном Грозным я что называется «завис». Больше всего меня тогда зацепило лицо царя.

Нас притащили в Третьяковку всем классом. Мне было лет одиннадцать или двенадцать. До Репина я успел устать и проголодаться. Заодно пришел к твердому убеждению, что взрослые придумали школьные экскурсии для того, чтобы дети учились терпению. Учительница шикала на задний ряд, где кто-то толкался. Экскурсовод терпеливо рассказывала про художников, а я думал о пирожках в буфете.

У картины с Иваном Грозным я сам задержался.

Крови там не так уж и много было. Сильнее всего я запомнил лицо царя. Он уже сделал что-то непоправимое и теперь прижимал сына к себе, хотя исправить случившееся было невозможно.

Когда половина класса перестала шептаться, экскурсовод рассказала историю картины. Тогда я впервые узнал про царевича Ивана Ивановича и его беременную жену Елену Шереметеву. Потом рассказ дошел до ссоры из-за того, что царь счел ее одежду неподобающей. Сын вмешался. Отец вспылил и пустил в ход посох. Экскурсовод сразу оговорилась, что историки спорят, а обстоятельства известны в основном по поздним и иностранным свидетельствам. Нас в двенадцать лет больше занимал сам рассказ.

Название картины я запомнил: «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года».

За двадцать с лишним лет я успел забыть половину школьных дат и несколько раз путал год окончания той или иной войны. Зато дату с этой злосчастной экскурсии прекрасно помнил. Никогда бы не подумал, что однажды мысленно поблагодарю ту женщину за добросовестность.

Я осторожно перевел взгляд на дверь. По ощущениям Арсения-тела сейчас как раз осень. Какое-то зловещее совпадение. Неужели за дверью находились Иван Васильевич и женщина из Шереметевых?

Что ж, все же надо напрячься и вспомнить, где именно я нахожусь. Я сосредоточился