Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк
— Вы молодой ещё, — сказал он.
Павел не выдержал и почти рассмеялся.
— Спасибо. Мне сегодня как раз не хватало комплиментов.
— Молодой, — повторил старик. — Поэтому думаете, что утро всегда будет.
Вот это Павлу не понравилось. Не сама фраза, а то, что она встала между ними и не собиралась уходить. В больнице вообще было слишком много фраз, которые произносили случайные люди в старых пижамах, а потом они жили в голове дольше, чем результаты анализов. Павел не любил такие фразы. Они мешали работать.
— Утром, Григорий Матвеевич.
— Доктор.
— Утром.
У лифта стоял новый санитар.
Павел сначала заметил не лицо, а обувь. Странная обувь для санитара: старые тёмные ботинки, начищенные плохо, но упрямо. Халат на нём сидел чужим образом, будто его выдали не человеку, а старому шкафу, который внезапно устроился работать. Под халатом виднелся растянутый серый свитер. Мужчине было лет шестьдесят, может, больше, может, меньше — с такими лицами возраст не угадывается, потому что они выглядят не старыми, а бывшими во многих местах. Волосы седые, жёсткие, зачёсаны назад пальцами. Нос крупный. Щёки впалые. Глаза светлые, насмешливые и усталые так, будто их владелец видел не только эту больницу, но и все предыдущие попытки человечества построить что-нибудь приличное.
Он держал в руках ведро и швабру. Стоял у лифта и смотрел на Павла с таким спокойствием, как будто ждал именно его, а не грузовой лифт.
— Вы кто? — спросил Павел.
— Семён.
— Я не имя спрашиваю. Вы откуда?
— С третьего этажа спустился.
— Я спрашиваю, кто вас сюда поставил?
— Жизнь, — сказал санитар. — Но если вам для отчёта, то Анна Викторовна. Заведующая. Сказала: «Семён, иди мой полы, пока все тут не утонули в собственной важности». Хорошая женщина. Кричит, правда, как архангел на ставке полторы.
Павел уставился на него. В другую ночь он, может быть, даже оценил бы фразу. В эту — нет.
— Документы у вас есть?
— Были. Потом люди придумали электронный документооборот, и я понял, что бумага была вершиной цивилизации.
— Слушайте, Семён, — Павел почувствовал, как раздражение со старика переползает на нового санитара, удобного, живого, стоящего в коридоре с ведром. — У нас тут больница, а не кружок философии при доме культуры. Вы новый — работайте тихо. Если что-то непонятно, спросите старшую медсестру.
— Я уже спросил.
— И что?
— Она сказала: «Не мешайте врачам». А вы стоите, мешаете мне возле лифта.
Семён сказал это без хамства. Даже добродушно. Но Павлу захотелось отобрать у него швабру и вручить ему инструкцию по поведению в лечебном учреждении, желательно тяжёлую, в твёрдом переплёте.
Лифт приехал с таким звуком, будто внутри умер трактор. Двери открылись. На каталке лежала женщина из приёмного покоя — та самая, чей муж был «не такой, как все, у него бизнес». Муж теперь шёл рядом бледный, с кислородной маской и выражением человека, который впервые заподозрил, что бизнес не договорился с его сердцем. Женщина в сиреневом пуховике семенила рядом и говорила Павлу:
— Доктор, вы только посмотрите нормально, он у меня очень важный человек, очень, ему нельзя, вы понимаете, у него завтра встреча, у него люди, у него предприятие…
— В реанимацию, — коротко сказал Павел медбрату. — Быстро.
Мужчина на каталке вдруг повернул голову к жене и прохрипел через маску:
— Свет, замолчи.
Женщина осеклась. В этих двух словах было больше брака, чем в любом свидетельстве. Павел увидел, как у неё задрожали губы. Она всё ещё была смешная в своём пуховике и с сумкой, набитой документами, таблетками, зарядками, какими-то печеньями, потому что родственники всегда приезжают в больницу так, будто собираются пережить осаду. Но теперь она стала просто женщиной, у которой на каталке везли человека, с которым она ругалась двадцать лет и без которого не знала, куда деть руки.
Семён придержал дверь лифта.
— Видите, доктор, — сказал он тихо, когда каталка въехала внутрь. — Человеку понадобилось сердце, чтобы жена наконец помолчала.
— Вы вообще фильтруете, что говорите?
— Иногда. Сегодня экономлю фильтр.
Павел хотел ответить, но лифт закрылся, и коридор опять втянул его в себя. До четырёх утра время размазалось. Он осматривал, назначал, подписывал, ругался, объяснял, дважды пил кофе, один раз вылил его в раковину, потому что даже его усталость отказалась это принимать. Интерн Лёша стоял в ординаторской с глазами побитой собаки и спрашивал, можно ли ему пять минут посидеть. Павел сказал: «Сидеть будешь на пенсии». Потом через минуту сам же бросил ему: «Ладно, сядь. Только не умирай здесь для красоты, у нас и так план перевыполнен».
В половине третьего Селиванов снова позвал.
Павел вошёл в палату уже с готовым раздражением. Старик сидел так же, только дышал тяжелее. Сосед с забинтованной ногой храпел, разинув рот, как старая форточка. За окном дождь стёк по стеклу кривыми дорожками, и свет фонаря делал их похожими на трещины.
— Что?
— Доктор, — сказал старик. — Позвоните, а?
На этот раз он не требовал. Просил. В просьбе старого человека есть неприятная физика: она не давит громкостью, она просачивается. Павел посмотрел на телефон на тумбочке. Старый кнопочный кирпич. Можно было взять. Набрать номер. Дать старику поговорить. Это заняло бы две минуты. Может, пять. Может, дочь не ответила бы. Может, ответила бы и начала плакать. Может, приехала бы. Может, устроила бы скандал. Может, потом сказала бы спасибо. Может, ничего бы не изменила. В больнице огромное количество «может», и каждое стоит у тебя на пути, как родственник в дверях реанимации.
— Григорий Матвеевич, у вас показатели сейчас более-менее. Вам надо отдыхать.
Старик смотрел не на него, а на телефон.
— Она у меня одна.
Павел молчал.
— Не хорошая и не плохая. Обычная. Характер мой взяла, дурочка. Гордая. Если бы умная была, в мать бы пошла. Мать у нас была мягкая. Такая мягкая, что её жизнь вся как тесто продавила. А эта — нет. Эта зубами. Мы с ней поругались перед моей госпитализацией. Из-за ерунды. Она мне суп принесла, а я сказал, что суп пустой. Представляете? Человек суп принёс, а я ему — пустой. Как будто я ресторанный критик в трусах с вытянутой резинкой.
Павел неожиданно