Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Динамика неблагоприятная, — начал он.

— Стоп.

— Что?

— Стоп, говорю. Динамика у вас может быть в отчёте. У меня — жизнь. Не надо начинать с канцелярии. Я двадцать семь лет играла в районном театре. Поверьте, плохой текст я слышу с первой фразы.

Павел сжал папку. В дверях кто-то прошёл, звякнула тележка, в коридоре медсестра Надя сказала кому-то: «Подождите, сейчас нельзя». День начался. После ночи с Селивановым мир не остановился, что было самым обидным в мире. Умер старик, дочь сказала «я не спала», Павел до утра ходил с этим голосом внутри, а больница проснулась, зашуршала бахилами, задышала завтраками, градусниками, жалобами, анализами, родственниками, которые всегда приходят либо слишком рано, либо слишком поздно. Смерть не отменяла кашу. Смерть в больнице вообще ничего не отменяла. Она просто освобождала койку.

— Лидия Аркадьевна, — сказал Павел уже тише. — Лечение перестало помогать так, как мы рассчитывали. Болезнь прогрессирует. Мы можем поддерживать вас, снимать симптомы, облегчать состояние. Но говорить о выздоровлении сейчас нельзя.

Она смотрела на него прямо. Не моргала. Красные губы на её исхудавшем лице казались дерзостью, почти неприличной, будто кто-то включил музыку в приёмной похоронного бюро.

— То есть вы предлагаете мне умирать с комфортом.

— Я предлагаю не мучиться.

— Это разные вещи?

Павел не ответил сразу.

— Иногда нет, — сказал он.

— Честно. Уже лучше. А сколько?

Вот этот вопрос всегда приходил. Даже если человек говорил, что не хочет знать, всё равно внутри него сидел маленький бухгалтер с карандашом и требовал цифру. Сколько дней, недель, месяцев. Сколько раз ещё открыть глаза. Сколько завтраков. Сколько звонков. Сколько раз увидеть окно. Сколько раз успеть рассердиться на соседку по палате за громкий телевизор. Сколько раз успеть сказать «приезжай» тому, кто не приезжает.

— Точно никто не скажет.

— Не надо точно. Я же не поезд спрашиваю.

— Может быть по-разному. Недели. Возможно, больше, если состояние удастся удержать.

— Месяц?

Павел молчал.

— Понятно, — сказала она.

Раиса перестала вязать. Мария Петровна тихо шмыгнула носом. За окном по стеклу ползла светлая дневная муть, город проснулся серый, мокрый, недовольный. Лидия Аркадьевна повернула голову к окну и вдруг сказала:

— Я один раз умерла на сцене. В восемьдесят девятом. В «Вишнёвом саде». У нас там декорация была бедная, даже не сад, а два фанерных дерева и табуретка. Но я умерла шикарно. Публика плакала. Потом, правда, завхоз сказал, что я слишком долго лежала и задержала перестановку. Мужчины вообще умеют испортить даже красивую смерть.

Мария Петровна не выдержала и засмеялась. Сразу прикрыла рот рукой, виновато, как будто смех в такой палате был нарушением режима. Раиса сказала:

— Лида, ну ты даёшь.

— Раечка, если я перестану давать, меня можно будет выносить. Доктор, вы детей имеете?

Вопрос ударил сбоку. Павел не сразу понял, что она говорит с ним.

— Нет.

— Жену?

— Нет.

— Была?

— Была.

— Плохо старались.

— В браке?

— В присутствии. Брак — это так, бумага, печать, фотографии, где все выглядят как люди, которые ещё не знают подробностей. Стараться надо в присутствии.

Павел ощутил неприятное движение внутри, как после фразы Селиванова про утро. У этих стариков была отвратительная привычка говорить случайно в точку, не имея на это никакого права. Он хотел сказать, что сейчас не о нём. Хотел вернуть разговор в медицинское русло, к помощи, плану, родственникам, документам. Но в палате вдруг стало слишком тихо.

— У вас есть близкие, кому нужно сообщить? — спросил он.

Лидия Аркадьевна посмотрела на свои губы в зеркальце, провела мизинцем по краю, убрала лишнюю красную полоску.

— Сын есть.

— Он знает о вашем состоянии?

— Он знает, что у меня характер тяжёлый, а всё остальное считает временным осложнением.

— Ему нужно приехать.

— Ему давно нужно. Он занят.

— Чем?

Она улыбнулась, но улыбка вышла усталой.

— Смертью.

Павел поднял глаза.

— В каком смысле?

— В прямом. У него похоронное агентство. Хорошее, дорогое, с сайтом, с венками, с машинами, с такими бархатными голосами по телефону, будто они не гробы продают, а путёвки в санаторий. Мой мальчик занимается смертью профессионально. Очень удобно для матери, правда? Семейный подряд.

Раиса перекрестилась. Мария Петровна шепнула: «Господи».

— Он приезжал? — спросил Павел.

— Три недели назад.

— И?

— Привёз йогурты. Семь штук. Я не ем йогурты. Он сказал: «Мам, тебе надо белок». Вот он всегда так. У него всё надо. Надо оформить, надо согласовать, надо понимать прогноз, надо не волноваться. Когда был маленький, он приносил мне из детского сада камни. Просто камни. Маленькие, пыльные, бессмысленные. Говорил: «Это тебе, мама, красивый». Я складывала их в вазочку. Потом он вырос и стал приносить йогурты.

Она замолчала. И в этом молчании была целая квартира: вазочка с камнями, сын в коротких штанах, мать в халате после спектакля, поздний ужин, усталость, любовь, которая сначала пахнет детскими волосами, а потом начинает говорить фразами из деловой переписки.

— Позвоните ему, — сказал Павел.

— Он не берёт, когда работает.

— Всё равно позвоните.

— Доктор, вы ночью одному старику тоже говорили «утром»?

Павел застыл.

— Откуда вы знаете?

— У нас палаты, милый, а не одиночные камеры. Здесь всё слышно. Здесь даже молчание соседей имеет подробности.

Павел закрыл папку.

— Это не имеет отношения к вашему лечению.

— Конечно. К лечению имеет отношение только то, что можно вписать в карту. Всё остальное имеет отношение к человеку. А человек у вас, доктор, какая-то побочная документация.

Он почувствовал, как лицо стало жёстче. Так бывало, когда пациент подходил слишком близко к нему самому. Павел умел быть терпеливым с болью, с жалобами, с бредом, с паникой, с родственниками, которые приносили распечатки из интернета и просили «сделать вот это». Но он плохо переносил, когда человек в больничной пижаме вдруг начинал видеть его без халата.

— Я зайду позже, — сказал он.

— Не любите вы это слово.

— Какое?

— Позже.

Павел ничего не ответил. Вышел в коридор. И почти сразу увидел Семёна.

— Вы круглосуточный? — спросил Павел.

— Почти.

— Это как?

— Смотря кто спрашивает. Если бухгалтерия — нет. Если жизнь — да.

— Вы можете отвечать нормально хотя бы до обеда?