Маньчжурский гамбит. Том 7 - Павел Барчук

Я вернулся в барак и первым делом задал этот вопрос Никифорову. Тот ответил, мол, есаул забрал старые винтовки, чтобы заменить их на новые. Всё обещал, что японцы привезут.

— Видать, продал, зараза, — резюмировал урядник.

В общем-то, думаю, вывод был верный, с той лишь разницей, что Красильников сам верил — новое оружие вот-вот придёт.

В бараке тем временем начался форменный бардак, который плавно грозил перейти и на улицу.

Полсотни человек, которым велено собираться, — это, я вам скажу, то еще зрелище. Казаки начали сгребать весь свой скарб. Тюфяки, набитые прелым сеном. Жестяные кружки. Ведро без дужки. Драный полушубок, у которого рукав держался на честном слове и суровой нитке. Один притащил печную дверцу. Зачем — понятия не имею, мне кажется, он и сам не понял.

— Стоять, — рявкнул я через пять минут этого бедлама.

Семёновцы замерли, кто где был. Уставились на меня непонимающими взглядами.

— Господа, послушайте внимательно, — продолжил уже спокойнее. — Рухлядь оставьте здесь. Всю. Личное оружие, у кого какое есть, одежда что на вас — всё. Больше ничего не надо тащить. По прибытию на лесопилку мой управляющий составит список необходимого, согласует его с вашим урядником и всё купит.

Один из казаков, мужик лет сорока, тряхнул в воздухе облезлым тулупом и с обидой произнёс:

— Так добро же, ваше сиятельство. Полушубок вон справный.

Я обвёл взглядом белогвардейцев. Честно говоря, внутри что-то неприятно ёкнуло. Не хреново жизнь их потрепала за эти месяцы, если они ведут себя как бабки, которые не в силах расстаться с хламом. Ну ничего. Отмоем, почистим, вернём былую честь.

— Не полушубок это, а, простите за откровенность, дерьмо полное, — категорично высказался я. — На лесопилке вы получите новый. И потом, братцы, вы не думайте, что у нас много времени в запасе. По-хорошему минут десять, и нам надо покинуть японскую территорию. Поэтому шустро подпоясались, по коням и вперёд.

Мои слова подействовали отрезвляюще. Печную дверцу поставили обратно к стене. Тюфяки полетели на нары. Мужик с полушубком постоял ещё пару секунд, тяжело вздохнул и бросил своё сокровище поверх общей кучи. С таким лицом, будто родственника хоронил.

Народ принялся быстро приводить себя в порядок.

Тот, что ходил в бабьем пуховом платке поверх шинели, платок снял. Свернул вчетверо, сунул под нары и больше на него не посмотрел. Другой старательно разглаживал под ремнём складки, которых там сроду не водилось. Остальные, те, что были раздеты, шустро натянули шинели, бекеши и ватники. У кого что нашлось.

Минут через пять мы всей гурьбой вывалили во двор. Никифоров отдал приказ, и семёновцы организованно рванули к лошадям.

Обоз к этому времени уже закончил с разгрузкой и собирался уже покидать шпальный двор. Никифоров с грустью покосился на мешки, сваленные под навесом. Ему было жаль оставлять всё это здесь. Потом поймал мой строгий взгляд и всё понял.

Японцы возле ворот тоже заметно оживились. Они во все глаза смотрели на то, как суетятся вокруг лошадей белогвардейцы. Унтер вместе с солдатами категорически не понимали две вещи: что происходит и как на это реагировать. Их к такому не готовили.

До сегодняшнего дня семёновцы сидели тихо, что им теперь за вожжа под хвост попала — поди разбери.

Русские вообще народ загадочный. Могут песни орать, могут морды друг другу бить, а могут вот так на рассвете всей толпой вывалиться на улицу. Мало ли что в голову взбрело. Формально ведь никто ничего не нарушил.

Я посоветовал Го не торопиться и ехать вслед за нами. Тот подумал немного, потом кивнул. Тут же появились кони, которых вывели из-под навеса. В темноте насчитал тридцать голов — ошибся. Их оказалось тридцать пять.

Кто и как поедет, семёновцы разобрались между собой очень быстро. Седоков распределили по весу, кому в одно лицо скакать, а кому придется взять с собой товарища. Двоих, которые выглядели откровенно больными, уложили в мои розвальни. Заняло это минуты три, не больше. Вот что значит опыт.

Я забрался на облучок.

Кобыла всхрапнула, повернула голову и посмотрела на меня с таким выражением морды, что мне даже стало неловко перед животным. Она явно намекала, что после мешков ждала отдыха, а не двух новых пассажиров.

— Ефим Данилыч, — позвал я урядника. — Винтовок сколько по итогу набралось? Японцы попробуют нас остановить.

— Четыре, ваше сиятельство. Караульные две да ещё две у ребят при себе были.

Ну хоть что-то. Впрочем, четыре ствола на полсотни человек — это, считай, безоружная толпа. Будем действовать нахрапом.

— Двигаемся, — велел уряднику. — Я первым. Вы за мной, обоз в хвосте.

Никифоров растерялся.

— Первым? Ваше сиятельство, оно бы вернее нам вперёд…

— Вернее, — согласился я. — Только мы сделаем иначе.

Урядник хмыкнул в усы, отошёл и передал распоряжение князя остальным.

Вся наша удалая компания тронулась к воротам.

Казаки шли красиво, колонной в два ряда, стремя в стремя.

Со стороны это, наверное, выглядело нелепо. Впереди еду я на своих розвальнях, за мной шествует отряд белогвардейцев. Замыкает — обоз артели.

Правда, у японцев такое построение смеха не вызвало. Даже наоборот. Теперь они заволновались ещё сильнее.

Унтер развернулся, гаркнул что-то в сторону караулки, оттуда высыпались еще четверо. Итого японцев получилось семеро. Они перекрыли проезд к воротам. Встали цепочкой поперёк, плечом к плечу, и вскинули винтовки. Створки, естественно, тоже были закрыты.

Я остановил кобылу шагах в десяти от этой живой изгороди.

Колонна за моей спиной тоже встала. Не рассыпалась, не сбилась в кучу — просто остановилась и замерла. Повисла тишина, в которой было очень хорошо слышно, как переступают лошади.

— Назад! — крикнул унтер. — Все назад! Приказа выходить за ворота не было!

Я слез с саней. Медленно, без резких движений, и пошёл к нему. Тулуп с чужого плеча, шапка, валенки. Вид, прямо скажем, не сильно княжеский.

— Стой! — Ствол дёрнулся в мою сторону. — Стрелять буду!

— Не будете, — ответил я и остановился прямо напротив унтера.

Принялся разглядывать его. Внимательно, по-хозяйски.

Держался японец неплохо, надо отдать ему должное. Морда каменная, винтовка на изготовку. Только вот кадык у него ходил вверх-вниз, будто он никак не мог проглотить что-то очень крупное. И правая нога отставлена назад. Так стоят не