Мировая война - Денис Старый

Здесь имелись люди древнее родом, богаче, знатнее, ближе к султану, но не было того, на кого можно было без колебаний переложить главное решение. Если Ахмед умрёт, кто-то должен первым произнести имя следующего государя, послать людей за наследником, взять под контроль ворота, казну, арсеналы и янычарские казармы. Кто-то должен поставить Константинополь перед свершившимся фактом раньше, чем Константинополь сам решит, кого хочет видеть на троне.

Кто? Тут присутствующие терялись. Каждый из них считал, что он может это сделать.

А город лежал сразу за дворцовыми стенами. Огромный, многолюдный, голодный до слухов и совершенно не умеющий хранить тайны. Несколько сотен тысяч людей, тысячи лавок и мастерских, мечети, пристани, кофейни, рынки, янычарские казармы, греческие и армянские кварталы — достаточно одному слуге проболтаться родственнику, одному евнуху купить что-нибудь у знакомого торговца, одному лекарскому помощнику выйти через неправильные ворота, и к полудню о смерти султана будут рассказывать уже на другом конце города. Причём каждый — свою версию.

Издалека донёсся глухой удар. Вероятно, закрылись какие-то ворота. Несколько человек одновременно повернули головы, после чего поспешили сделать вид, будто ничего не произошло.

— Как долго? — наконец спросил один из сановников. — Не нужно уже скрывать. Все и так понятно, пусть и все в воле Аллаха.

Седой врач сделал вид, что не понял.

— Сколько ещё? Или твоя борода окажется в моей руке вместе с головой, а тело я отшвырну прочь, — взревел ага янычар.

Европеец посмотрел на него. Ответить честно не решился.

— Аллах милостив.

Это был ответ.

Он отступил от постели и приблизился к кызляр-аге. Несколько мгновений оба молчали, смотрели на тяжело дышащего воина рядом. Говорить о следующем султане, пока нынешний ещё дышал, было почти изменой; не говорить о нём сейчас было изменой Империи.

— Нужно готовиться, — едва слышно произнёс сановник-евнух.

Он даже не повернул головы.

— К чему?

— Вы понимаете.

— Падишах жив. Презренная ты собака! — взревел янычар.

— Пока, — спокойно ответил евнух.

Кызляр-ага медленно повернулся. В комнате ничего не изменилось: врачи продолжали работать возле постели, служители стояли у стен, за окнами медленно рождалось утро. Но между двумя людьми словно обнажили клинок.

— Следи за словами. Или я убью тебя, — продолжал впадать в неистовство ага.

— Я слежу за Империей, — так же тихо ответил сановник. — Великий визирь на Дунае. Если государь умрёт и город узнает об этом раньше, чем на троне окажется другой Осман, мы получим не наследование. Мы получим янычаров на улицах. Твоих янычар! Нужно послать за шехзаде.

Имя он не произнёс. Не требовалось.

Махмуд.

Сын Мустафы II, племянник умирающего Ахмеда и один из старших мужчин дома Османов. Человек, который почти всю сознательную жизнь провёл за стенами дворцового кафеса и каждое утро просыпался, не зная, станет ли когда-нибудь повелителем огромной империи или состарится в нескольких роскошных комнатах, из которых ему никогда не позволят выйти свободным человеком. Совсем рядом, в пределах одного дворца, находился человек, который мог через час стать султаном, и сам ещё ничего об этом не знал.

По старому обычаю Османов всё было бы одновременно проще и страшнее. Когда-то смерть государя означала начало кровавого счёта внутри самой династии. Победивший претендент получал вместе с троном право устранить тех, кто завтра мог стать знаменем мятежа. Шёлковый шнур не проливал священной крови дома Османов, а потому братья нового султана один за другим исчезали за закрытыми дверями. Мехмед III когда-то приказал задушить девятнадцать собственных братьев. Девятнадцать принцев. Девятнадцать тел, вынесенных из дворца. Даже спустя больше столетия эта память никуда не исчезла.

Но времена изменились. После Ахмеда I престол всё чаще переходил к старшему мужчине династии, а потенциальных претендентов больше не уничтожали автоматически — их запирали. Так появился кафес. Милосердие новой эпохи оказалось весьма османским: человеку сохраняли жизнь, но взамен могли забрать у него двадцать или тридцать лет. Он ел с золотой посуды, спал на шёлке, слушал музыку, видел женщин и слуг, но не мог сделать десятка шагов без разрешения тех, кто сторожил его двери.

И теперь в кафесе ждал Махмуд. А в другой части дворца находились сыновья Ахмеда.

При мысли о них евнух невольно посмотрел в сторону дверей, за которыми начинался скрытый от большинства мужчин мир гарема. Там тоже не спали. Там новости не требовали официальных гонцов: достаточно было увидеть, сколько раз за ночь пробежал евнух, сколько воды потребовали врачи, кого внезапно вызвали к султану и какие лица стали у служанок. Матери шехзаде сидели возле своих детей и слушали шаги за дверями. Кто-то молился. Кто-то беззвучно плакал. Кто-то уже понимал, что вместе с последним вдохом Ахмеда закончится и их прежняя жизнь.

Мустафе было десять лет. Ребёнок, который ещё вчера являлся сыном правящего султана, но именно поэтому после смерти отца становился опасен. Не сам по себе — десятилетний мальчик не мог захватить дворец или поднять янычаров. Опасным было его имя. В минуту смуты ребёнку не обязательно желать трона, чтобы другие захотели посадить его на этот трон. Достаточно одному янычарскому орта, одному влиятельному паше или нескольким улемам объявить, что сын Ахмеда имеет больше прав, чем его двоюродный брат, — и мальчик превратится в знамя гражданской войны прежде, чем поймёт значение слова «война».

Сегодня утром Мустафа мог проснуться сыном повелителя мира, а меньше чем через час стать узником. Его комнаты сменятся другими комнатами, двери начнут запирать снаружи, число слуг уменьшится, каждый разговор будут слушать, каждое письмо — читать. Если новый султан окажется милостив, мальчик проживёт. Возможно, когда-нибудь даже сам получит трон. Если окажется подозрителен — Мустафа проведёт жизнь в ожидании шагов за дверью. А если в минуту опасности кому-нибудь вдруг покажется, что старые обычаи были всё-таки надёжнее новых…

Никто во дворце не забывал, для чего использовали шёлковые тетивы.

— А сыновья? — спросил сановник.

Кызляр-ага сразу понял.

— Что сыновья?

— Их нужно взять под охрану прежде, чем объявят о смерти.

— Государь ещё жив.

— Если начнутся беспорядки, любой из них станет знаменем. Их нужно изолировать.

Кызляр-ага долго