Мировая война - Денис Старый

Не знал капитан, что уже перешагнули противоборствующие страны ту черту, за пределами которой только экзистенциальная война, на уничтожение государственности одной из сторон. Он только выполнял свой долг, не его это, — стратегически думать. Пока… ведь молодой капитан уже выделялся острым умом.

— Василий Петрович…

Кирьянов обернулся. Захар Лукич, его помощник, смотрел уже не на крепость, а куда-то далеко за порт.

— Что?

— Взгляните туда.

Помощник показывал туда, где за лесом мачт поднимались крыши Стамбула, а выше них громоздились купола и минареты. Кирьянов поднял трубу. Над городом уже занимался рассвет, и в его свете Стамбул постепенно обретал краски: серые стены, красноватые черепичные крыши, белый камень мечетей, свинцовые купола. Над Серальным мысом зеленели сады султанского дворца. Несколько мгновений капитан ничего необычного не видел, а затем заметил между домами тонкий чёрный столб.

— Пожар? — произнёс он. — Или это утренняя дымка?

— Точно не туман…

Неделями ранее в столицу Османской империи под видом греческих купцов, армянских грузчиков, молдавских матросов и беглых невольников проникли небольшие диверсионные группы. Их задачей было не взять город — такое было бы безумием, — а ослепить его на несколько часов: сжечь склады, перерезать связь между караулами, подорвать пороховые погреба, поджечь арсенальные мастерские, посеять слухи о мятеже и заставить гарнизон смотреть внутрь города в ту самую ночь, когда настоящий удар придет с севера.

Теперь над Галатой поднималось зарево, где-то возле Топкапы гремели взрывы, били колокола христианских кварталов, им отвечали барабаны янычар. Константинополь просыпался в ужасе, еще не понимая, что война уже вошла в Босфор.

Но два фрегата были лишь глазами. За ними, далеко во мраке Черного моря, двигалось главное тело русского флота: линейные корабли, фрегаты, галеры, транспорты с солдатами, порохом и осадным снаряжением. Тысячи матросов и солдат, десятки вымпелов, лес мачт — целая плавучая армия медленно втягивалась в пролив, будто вместе с ней двигался сам горизонт. И чтобы этот стальной кулак достиг Константинополя, необходимо было сделать одно: вырвать клыки у Босфора.

И словно город только этого слова и ждал. Где-то далеко вспухло оранжевое пламя, а через несколько мгновений пришёл звук — тяжёлый, низкий удар, будто кто-то исполинский захлопнул железные ворота. На таком расстоянии взрыв не оглушал, но ошибиться было невозможно. Почти сразу раздался второй, затем третий, уже левее, а за ним четвёртый. Стаи птиц сорвались с крыш и минаретов, заметались над городом, и над Константинополем начало стремительно расти огромное облако дыма.

Несколько мгновений капитан молчал, а затем всё произошло разом.

— Сигнальщика ко мне! Немедленно! Передать «Грозному»: в пролив не входить! Разворачиваться, уходить обратно и давать сигнал к атаке! Не успели пока еще взять Румелихисару. Флот не может входить, чтобы не попасть под обстрел.

— Есть!

— Повторить дважды!

— Есть, Василий Петрович!

Матросы бросились выполнять приказ, а Кирьянов снова поднял трубу. Он уже почти не сомневался: кто-то в городе прямо сейчас открывал ворота русскому десанту. Не буквально, пока ещё не буквально, но если происходящее являлось тем, о чём он думал, результат мог оказаться даже лучше.

Но ту крепость, которая стоит на правом, европейском берегу, замыкает проход через Босфор, ее нужно было нейтрализовать. И тогда Константинополь не сказать, что вдруг станет беззащитным, но способность к сопротивлению русскому десанту резко снизится. Ну и крепость эту, Румелихисару, планировалось использовать при десанте.

Румелихисар — «Перерезающая горло». Крепость вырастала из европейского берега темной каменной громадой. Ее башни поднимались над проливом, словно исполинские стражи, поставленные здесь еще в те времена, когда султаны брали Константинополь и перекраивали карту мира.

Да, она запущена, да тут небольшой гарнизон. Но пока что турки не верили, что угроза может прийти с севера. Уже как сто десять лет никто не тревожил Константинополь с севера. Да и тогда не город трогали, а казаки только пограбили в порту, а после и ушли.

Сейчас все иначе. И даже не особо грозная крепость могла бы сильно подпортить настроение приближающегося русского черноморского флота. Потому и было принято решение о ее захвате.

Сколько же изучалось и побережье и сама твердыня. У тех, кому предстояло совершить подвиг, были и карты и чертежи. Бойцы знали и где находятся ворота и даже что они сильно скрепят и с большим трудом закрываются. Потому стоят открыты почти всегда.

Знали, что в миле севернее укреплений берег разошелся узкой каменной расселиной, почти невидимой с воды. И сейчас туда один за другим вошли баркасы. По едва слышной команде гребцы подняли весла, лодки по инерции скользнули вперед, и влажная галька тихо зашуршала под килями.

Почти сразу ожила вода. Темные фигуры начали выпрыгивать за борт — по колено, по пояс, некоторые оступались на скользких камнях и погружались почти по грудь, но никто не ругался. Оружие держали над головой, ружейные замки были обмотаны промасленной тканью. Пятьдесят три человека. Полурота морской пехоты, отобранная по одному из разных экипажей: те, кто умел драться в темноте, не терял голову в тесноте абордажа и мог ночью пойти против крепости, гарнизон которой превосходил их числом, не спрашивая, сколько шансов вернуться.

Во главе высадки стоял прапорщик Гаврилов. Тот самый герой Перекопа, который не только выстоял под обстрелом турок, но и в рукопашной не пустил их за первую линию обороны.

Вода доходила ему до колен, но он не двигался, пока последний морпех не выбрался из баркаса. Высокий, широкоплечий, чуть сутулый, словно привыкший пригибаться под низкими корабельными палубами. На нем был темный, пропитанный солью камзол, поверх которого тускло поблескивал офицерский горжет. Белесый шрам пересекал лицо от правого виска к подбородку и придавал ему выражение вечной, застывшей усмешки.

Три года назад под Перекопом Гаврилов был всего лишь младшим унтером. Потом пошел учится на офицера. Война вернула его раньше, чем преподаватели успели решить, можно ли вообще сделать из Гаврилова офицера. Теперь он носил шпагу не по праву рождения,