Беспощадный Целитель. Том 9 - Константин Александрович Зайцев

Четыре — вдох.

Он вышел из-за угла в пять пятьдесят одну. Тёмная куртка, сумка через плечо, шаг ровный, не быстрый. Мальчишка. Восемнадцать лет, обычное лицо и лишь глаза ее смущали, но это было не важно. Она смотрела на него в оптику и видела мальчишку. Она смотрела на него астралом и видела то, чего не понимала, и оно шло по тротуару вместе с ним, внутри него, в груди, чуть левее середины, и светилось так, что она могла бы вести его с закрытыми глазами.

Семь — задержка.

Сто девяносто. Сто восемьдесят пять. Он шёл, и она вела, и в правом лёгком было тесно, и она знала, что на счёт семь её не хватит, что задержка кончится на пяти, и выстрел придётся класть между двумя вдохами, куда ляжет. Так стреляют плохие стрелки. Она была хорошим. Она была хорошим четыре месяца назад.

Сто восемьдесят. Он замедлился.

Обернулся. Три-четыре секунды. Лицом к Академии, боком к ней, грудью к перекрёстку — так, что ядро в оптике лежало ровно под перекрестьем, и ветра не было, и солнце было сзади, и всё сходилось.

И в тот момент, когда палец пошёл на спуск, она увидела то, чего не должна была видеть.

Рядом с ядром, чуть ниже, у самой ключицы, в тумане сидело что-то маленькое. Тёмное и плотное. Оно сидело на нём, как сидит на плече ручной зверёк, и оно смотрело прямо на нее.

Оно смотрело на неё астралом, прямо в прореху брезента, с расстояния в сто восемьдесят метров, и у него были зубы.

Палец уже шёл. Она не остановила его, потому что не останавливают выстрел из-за того, что не понимают. Четыре месяца назад она бы сняла палец, но сейчас у нее не было такой возможности. Герман должен жить. И пусть свет простит его грешную душу.

Восемь — выдох.

Винтовка толкнула в плечо, и бок разорвался под бинтом, и в оптике мальчишку развернуло и бросило на тротуар скрыв его из виду.

Шипастое ядро лежало, но все еще не гасло, а это означало что придется проверять этого живучего выродка лично…

Свободный день у квотников был всего лишь один, и в это утро я едва не остался в нём навсегда.

Наставник выравнивающего курса подписывал разрешения на выход не глядя, потому что любой кто не придет вовремя автоматом получает запись. Три записи и пока-пока студент. Поэтому каждый из нас всегда возвращался к отбою. Большей части просто некуда больше идти. Мне было куда. В двух кварталах от ворот, в кирпичной развалюхе Волков, стоял мой тигр, а в двадцати минутах езды от развалюхи жила женщина, ради которой я и терпел остальные шесть дней недели.

Я шёл вдоль строительных лесов и думал о Вернере Штайнере.

Всю неделю я складывал в голове одну и ту же картинку и всякий раз получал одно и то же. Старый паук заказал меня не потому, что я перешёл ему дорогу, — он вообще не знал о моём существовании до зимы. Он заказал меня потому, что кто-то очень убедительно объяснил ему, будто мальчишка из приюта есть ценная фигура Германа Айронфеста. Кайзер стравил своего врага со мной, чтобы тот занимался мной, а не Блэкфеном. Красиво сработано, я бы и сам так сделал, а раз я бы так сделал, то и разбирать эту конструкцию мне.

Значит, надо идти к Штайнеру. Не сейчас и не с пустыми руками, но идти. Снять с себя ярлык человека Кайзера, а лучше принести доказательство, что я не его человек. Какое именно доказательство и где его взять, я ещё не придумал, и как раз обкатывал варианты, когда решение само шло ко мне по улице. Альтернативой было забрать голову этого ублюдка, но пока у меня слишком короткие руки для такой задачи, но старый выродок умрет и в этом я клянусь Небом и пеплом моих предков.

Улица была пуста, как всегда бывает пуста столица в субботу до рассвета. Рабочие придут в восемь, брезент на лесах провис и выцвел, кошки досматривали свои кошачьи сны. Я шёл ровно, не спеша, с сумкой через плечо, в которой лежала смена одежды и коробка с иглами, и был при этом настолько беспечен, что чуть не поплатился за это своей жизнью. В прошлом мире меня учили что человек раб своих привычек и легче всего его ловить именно на них.

Ни один волосок у меня на затылке не шевельнулся. Ни разу за весь квартал я не почувствовал чужого взгляда. Тот, кто сидел наверху, умел прятаться от таких, как я, лучше, чем я умел искать таких, как он.

За долю секунды до того, как всё случилось, я ощутил сразу две вещи.

Первая была толчком по узам. Тень рванул меня изнутри, как рвёт поводок пёс, увидевший на дороге то, чего человек ещё не видит, и это был не образ и не мысль, а голая тревога, вбитая мне под кожу.

Вторая была тоньше и оттого страшнее. Я почувствовал, как рядом работают с духами.

В этом мире их не замечают, а те, кто замечает, называют астрал бесполезным. Мелкая серая шваль живёт на перекрёстках, в старых домах, в пыли под лесами, и от неё нет ни вреда, ни толку. Но повелитель духов всегда чувствует, когда чужая воля дёргает эту шваль за ниточки, а её дёрнули коротко и умело, спрашивая о чём-то простом. О ветре. Кто-то на расстоянии уточнял поправку на ветер, и духи ему отвечали, потому что любили его.

Между этими двумя ощущениями и выстрелом уместилось меньше времени, чем нужно, чтобы моргнуть.

Тень прыгнул фазовым прыжком. Мой верный слуга ушел сквозь короткий кусок пространства между мной и тем, что летело мне в грудь.

Я до сих пор не знаю, куда именно пришлась встреча. Знаю только, что пуля сместилась.

Меня ударило в левое плечо, ощущение было, будто приложили кувалдой, обёрнутой в мокрое одеяло. Развернуло, ноги перепутались сами с собой, и я рухнул на асфальт так, как падает всякий идиот, кому только что раздробили плечевой сустав. тупой мордой прямо в грязь у бордюра. Сознание поплыло от затопившей его адской боли, но раньше боли пришло другое.

Узы дёрнулись и лопнули. То, что месяцами сидело у